– Да никогда не быть этому! Мы за веру святую да за свою землю проливали кровь, а теперь землю отдай снова панам, сам в ярмо полезай, как и прежде, да еще бросай святой крест под ноги поганых!
– Э, коли так, – кричали другие, – так мы иначе: уж как нам ни дорог свой край, а бросим, ей богу, бросим! Вот в Московском царстве, от Пела и по Дон, много вольной земли, – бери, сколько за день обойдешь или объедешь, и льготы пресличные, и никто тебе веры не трогает, потому что все православные: и царь, и уряд, и паны, и подпанки! Уж сколько наших перебралось туда!
– Почитай что половина поспольства, – заметил кто то из дальних.
– Верно, братцы! Туда и рушать, ежели что, – загомонили многие голоса, – главное дело, что там, на новых землях, ни пана, ни жида.
В это время отмахнулась пола гетманского намета и оттуда вышел генеральный есаул Гурский {454}, родом из Киева, уполномоченный гетманом чуть ли не властью главнокомандующего; его сопровождал Тетеря.
Козаки притихли и принялись за кулиш, а татары бросились на свои посты.
– Так помни же, если что, – шепнул; нагнавши Турского, Тетеря, осматриваясь осторожно кругом, – я – твой!
– Спасибо. Кости брошены, – буркнул, не глядя, Гурский и повернул круто направо. Тетеря простоял несколько мгновений в раздумье на месте, но, заметя, что из гетманской палатки стали выходить и другие, быстро удалился в глубь лагеря.
– Что ж это! – говорил без стеснения Кривонос, выходя из палатки. – Перепился он или потерял совсем разум?.. Ему говоришь, что поляки уже с огромными силами за Стырью стоят, а он еще будет ждать, пока переправятся.
– Вы, панове, должны быть снисходительней к нашему гетману, – заступился за него мягким, ироническим голосом пан Выговский. – У него какое то на душе горе. Как получил он недели две тому назад от сына письмо, так словно тронулся: безумствует, пьет, предается отчаянию, бешенству, по ночам не спит, советуется с колдунами да ведьмами.
– Так пусть и отправляется к ним на Лысую гору! – возмущался Кривонос злобно. – Тут на весах судьба всей Украйны, а он будет с своим горем носиться! Да что наше горе в сравнении с горем всей родной земли?
– Гетманское горе – всем горе, – заметил Выговский. – Как егомосць распорядился было сначала? Ведь по дивному его плану неприятеля бы теперь не существовало! Ведь ясновельможный задумал напасть на короля с посполитым рушеньем между Сокалем и Берестечком, среди болот и топей, где приходилось ляхам переходить по гатям, растягиваясь в бесконечную линию {455}.
– Да я их там с одним моим полком мог локшить, как баранов, – свирепел Кривонос. – И будь я проклят, что не пошел туда своей волей, без гетманского наказа!
– Да, гетман наш пропустил удобное время, – покачал уныло головою Выговский. – А как все было мудро придумано! На беду, вот в этот самый час и приди от Тимка лыст, и точно секирой подсек он его! Гетман запил, а тут еще прибыл под Лабынино хан; гетманская мосць и встретить его не мог; ну, хан и разлютовал, – он и без того на нас зол за то, что султан принудил его порвать с ляхами и выступить в поход за нашего гетмана, а теперь одно к другому.
– И продаст нас этот хан, клянусь бездольем своим, что продаст! – воскликнул горячо Чарнота. – Мои лазутчики хорошо видят, какие у него завелись шашни с ляхами; над нами так и летает зрада, поверьте!
– Про неверу и толковать нечего, – кричал Кривонос, – на то она и есть невера, а вот смотрите, чтоб и этот лях Гурский не завел шашней!
– Что правда, то правда, – заметил язвительно Выговский, – столько своих есть испытанных в доблести и преданных лыцарей, а гетман доверяет...
– Да что же, нам дальше терпеть?! – крикнул Кривонос. – Богдан мне первый приятель, костьми за него лягу везде, а ежели он обеспамятел, так доля родины дороже мне друга! Хотя бы и тут – что он делает? Теперь вот все ворожьи полчища преблагополучно выстроились за Стырью и приготовляют переправу, а мы даже и тут не мешаем им. Турскому поручено наблюдать! Да пусть Ярема наступит на этот шрам мой ногою, коли я сам со своими соколятами не помчусь сейчас к Стыри!
– Слушай, друже Максиме, – заговорил вкрадчиво писарь, – хоть гетман и хвор, а все же он думкой не спит, и коли не тревожит ляхов, то хочет, верно, прислать их да сонным и поставить пастку, уж недаром, поверь, он послал Богуна!
– Ох, братцы, даром! – раздался неожиданно за спиной собеседников голос; при густом тумане и насунувшейся ночи нельзя было разглядеть новоприбывшего, но голос его сразу узнали.
– Богун, Богун! – крикнули все и бросились приветствовать дорогого товарища.
– Он самый, он самый, друзи, – здоровался со всеми Богун, – только вот не могу порадовать вас доброю вестью. Гетман, знаете, послал было меня, чтоб одурить ляхов, – пустить ложный слух, будто татары нас бросили и мы со страху бежим к Киеву, одним словом, чтобы заставить их погнаться за нами, а я со своим отрядом должен был еще их заманивать. Ну, нашлись у меня такие, что попались ляхам нарочито в плен и под пытками показали, что мне было нужно, и ляхи поверили.
– Поверили? – спросил с живейшим участием Чарнота.
– Поверили; король сейчас отрядил Чарнецкого с пятью хоругвями в погоню, – тысяч двадцать пять, коли не больше, – а сам со своими полками снялся с лагеря. Только вот изменила нам доля: наткнулся Чарнецкий на нас; мы ему отсич дали – и назад; ну, не на такого собаку напали, – понял, дьявол, что заманиваем, и осторожно стал двигаться, рассылая разъезды... Ну, и наткнулся на Тугай бея с отрядом; увидел Чарнецкий, что татары не отступили, что все, стало быть, показания наши – брехня, и накинулся на Тугая, чтобы пробить себе дорогу назад. Завязалась жаркая схватка; татары подались, мы должны были вступить в битву... И вот от обедней поры до ночи рубились... И добыли славы: только половина лядского войска пробилась назад? но король понял свой промах и двинул все войска на Стырь. Сообщу вам, что Турский стоит у переправы и не мешает ляхам наводить мосты... Клянусь богом, что ляхи пройдут ночью, а к свету будут у нас на хребте!
– Стонадцать им в глотку рогатых чертей, – вскрикнул Кривонос, – а Гурскому три задрыпанных ведьмы! Идемте сейчас к гетману!
– Панове, – остановил их Выговский, – у гетмана страшно болит голова; пусть он отдохнет, а мы посоветуемся сначала сами вот в моей палатке.
– Пожалуй, это лучше, – согласился Чарнота, – только времени терять нельзя.
– Ни минуты! – подтвердил Богун.
Было уже за полночь. Над лагерем висел непроглядный мрак. В чуткой тишине слышались только в разных отдаленных местах окрики вартовых, да и те в густом слое налегшего тумана чудились какими то слабыми стонами. В этой тьме почти ощупью подвигалась стройная, покрытая темным платком, очевидно женская, фигура. В глубокой задумчивости, уверенно и спокойно приближалась она к возам и стала между ними пробираться к палаткам, как вдруг ее остановил оклик, раздавшийся вблизи:
– Ганно! Где ты была?
Фигура вздрогнула, словно очнулась, и стала всматриваться в мутно черную темень, – в двух шагах от нее колебался расплывчатый силуэт.
– Это ты, Иван? – спросила в свою очередь шедшая.
– Я, Золотаренко... А ты все не спишь по ночам, словно тень стала, от ветру гнешься...
– Эх, брате! Можно ли жалеть себя, коли кругом столько стонов и мук? – ответила Ганна со вздохом, – это была она. – Вот сегодня вечером привезли сотни раненых, многие на дороге и умерли, многие безнадежны, а есть и такие, которым можно дать еще раду...
– Только нужно же, Ганнусю, и свои силы беречь.
– Стоит ли? – глухо промолвила Ганна. – Я отправилась вместе с вами в поход, чтобы принять под свою руку раненых... Ну, да что обо мне! Как вот гетману?
– Слушай, Ганно, – нагнулся к ней Золотаренко и стал говорить шепотом. – С гетманом что то неладно... Неприятель на носу, татары вероломны; наши пошли к нему вечером, так он почти не захотел говорить и поручил снова центр Гурскому... Теперь вся старшина собирается, чтобы принять меры.
– Брате, что же это? – вздохнула Ганна. – Я пойду сейчас к дядьку, поговорю...
– Да, пойди, пойди, я тебя, признаться, и искал... Скажи ему, что с минуты на минуту можно ждать атаки...
Поспешными шагами направилась Ганна к палатке гетмана.
Навстречу Ганне вышел джура.
– Что гетман? Можно видеть его? – спросила встревоженно Ганна.
– Его ясновельможность только что изволил заснуть, – ответил, уходя, джура.
Пожалела Ганна дядька и решила подождать, дать ему отдохнуть хоть немного, но едва она опустилась на лежавшую невдалеке от гетманской ставки колоду, как раздался внутри палатки встревоженный, болезненный голос Богдана: "Гей, кто там?" – и вслед за сим бледная его фигура с светильней в руках появилась у входа в палатку.
– Гей, гайдуки, сюда! Умерли все вы, что ли? – задыхался от охватившей паники гетман.
– На бога! Дядьку! Что с вами? – отозвалась, подбежав к нему, Ганна.
– Кто? Кто там? – смотрел на нее безумными глазами, словно не узнавая, Богдан.
– Я, я, Ганна.
(Продовження на наступній сторінці)