Увлекаемая Тимком, почти потерявшая от ужаса сознание, Зося не видела и не понимала, куда ее ведут, зачем? Она только заметила, что они опускались вниз, что прошли несколько темных коридоров и вдруг остановились у каких то железных дверей, Тимко стукнул в дверь, дверь отворилась; он впихнул в нее Зоею, сам вошел за нею, и дверь снова захлопнулась за ними.
Зося подняла глаза, и безумный, дикий крик вырвался из ее груди. В комнате не было окон; в большом очаге пылал огонь, в углу стояла дыба, на стенах кругом висели и просто валялись на полу ужасные орудия пыток; два гигантских, уродливых татарина стояли подле дверей; красные, темные пятна покрывали весь пол. Ужас холоднее ужаса смерти охватил Зоею. Еще более дикий, более ужасный крик вырвался из ее груди; она попробовала было рвануться, но железная рука Тимка впилась в ее шею.
– Говори, все говори, без утайки, что знаешь про волоха, – прохрипел над нею его голос.
В голове у Зоей все помутилось.
– Пустите, пустите, на бога! – закричала она, порываясь броситься к дверям.
– А, так вот ты как! – заревел Тимко. – Гей, хлопцы, железа!
В одно мгновение бросились к огню татары и, вынув из него две раскаленные полосы железа, подошли к Зосе и остановились подле нее с двух сторон. Зоею обдало невыносимым жаром, огненные полосы ослепили ее глаза, – она вскрикнула, упала на колени и, опустивши голову, залепетала потерянным, безумным голосом:
– Все, все... спасите... на бога... все...
– Куда шла?
– К нему... к волоху... несла записку, гетманша хотела непременно увидеться с ним сегодня.
– А! Так они видятся?
– Да... каждый день... уже давно... С тех пор, как гетман уехал... в северной башне есть потайной покоик. Из башни два выхода... одним они входят, другой я сторожу.
– Ключ, ключ есть ли у тебя?! – рванул ее за плечо Тимко.
– Есть, есть... – залепетала Зося, указывая на снурок, висевший у нее на шее.
Одним движением сорвал Тимко с Зоей ключ и, обратившись к татарам, приказал отрывисто:
– Прикончить эту тварь и – никому ни слова!
Через четверть часа во дворе Чигиринского замка суетились конюхи – седлали лошадей для гетманенка и его свиты, который должен был выехать по неотложным войсковым потребам в Золотарево на один день,
Уже совсем вечерело, когда оседланных лошадей подвели к крыльцу замка. Двери распахнулись, и на крыльцо вышел Тимко в сопровождении нескольких козаков.
– Послушай, –произнес он громко, обращаясь к кому то, стоявшему на пороге, – посла не отпускать, я завтра вернусь об эту пору и передам все сведения гетману. Да и волоху скажи, чтоб задержался еще на несколько дней: нам надо проверить всю казну, которая у него на руках...
Тихая ночь. Все заснуло в Чигиринском замке, ни один огонек не мелькнет в высоких, черных окнах; кругом безмолвно тихо, только издали слышен сонный окрик часовых. Темное звездное небо раскинулось над темною землей.
По крутым, высеченным в стене ступенькам пробирается осторожно Елена. В руке ее нет фонаря; она идет ощупью; дорога известна ей хорошо. Но вот она остановилась и тихо стукнула, в ответ раздался такой же тихий шорох; дверь растворилась, и чьи то сильные руки охватили ее крепко крепко и почти внесли в небольшую комнату. Эта каменная клетка была чрезвычайно мала. В ней не было окон, небольшая дверь с одной стороны вела в нее, дверь же, сквозь которую вошла Елена, была замаскирована какою то старинною картиной; каменные, грубой кладки стены были увешаны коврами, половину комнаты занимал широкий оттоманский диван, покрытый шелковыми подушками и коврами, в другой стороне стоял небольшой столик с горевшей на нем масляной светильней, еще две небольшие скамеечки помещались по сторонам. Потолок был сводчат и низок; очевидно, это таинственное помещение скрывалось где нибудь в толще огромных замковых стен.
– Ты? Ты уже здесь? – прошептала Елена, обвиваясь руками вокруг шеи итальянца.
Несколько мгновений в комнате не было слышно ничего, кроме горячих поцелуев.
– Елена! Жизнь моя, повелительница моя! – заговорил итальянец, не выпуская ее из своих объятий. – Я послушался тебя, я явился, хотя бы мне пришлось заплатить за это жизнью, но нам надо сейчас же расстаться, не из за меня, а из за тебя, – ведь этот зверь, вероятно, следит за нами...
– О нет, – перебила его с улыбкой Елена, – он уехал в Золотарево, я слышала сама, как он отдавал распоряжения... Вернется только завтра к обеду.
– Быть может, это сделано нарочно, чтобы поймать, накрыть нас?
– Будь спокоен, я выпытала его, он еще не знает ничего, он только догадывается. У него нет доказательств, но так продолжаться не может... Ты должен найти способ убрать его с нашей дороги...
– Я твой раб, – ответил итальянец, – прикажи – и исполню...
– А он мечтал о моей любви, дурень! – зло рассмеялась Елена. – Я смеялась, издевалась над ним, но должна была играть с этим животным, а он верил, верил... дурак!
– Бедняжка! – вскрикнул со смехом итальянец.
– Что было делать, иначе бы это животное растерзало нас. Ха ха ха! А что бы было с ним, если б он увидел тебя в моих объятьях?
Вдруг дверь порывисто распахнулась, раздался дикий, хриплый крик, и на пороге показался Тимко. Лицо его было безумно. Он впился глазами в обнимавшую итальянца Елену и с поднятым в руке кистенем ринулся с диким ревом на них.
Появление Тимка было так неожиданно, лицо его было так свирепо, что ужас неминуемой смерти охватил сразу и скарбничего, и Елену. Инстинктивно схватился он, ища оружия, но Тимко был уже тут... С хриплым криком: "Вот что бы он сделал!" – он одним ударом кистеня. повалил итальянца на землю.
– Тимко! Тимко! На бога... что хочешь? Твоя, твоя навеки! – закричала в отчаянии Елена, стараясь схватить его за руку, но Тимко не понимал ничего.
Раздался второй тяжелый удар; из проломленного черепа хлынула темная масса. Тимко наступил на труп ногою и с безумными, потерявшими мысль глазами, с пеной у рта ринулся на Елену.
– Тимко, Тимко! На бога! – вскрикнула Елена и вдруг встретилась глазами с его взглядом. – Он обезумел! Спасите! – вырвался из ее груди нечеловеческий крик; она бросилась в противоположную сторону комнаты.
Но Тимко, не отвечая ничего, с диким криком кинулся на Елену. С отчаянным воплем ухватилась она за Тимка руками, но он с силою опрокинул ее; к лицу ее приблизилось безумное, исступленное лицо, и две железные руки впились клещами в ее шею.
– Вот что бы он сделал... вот что бы он сделал!.. – повторял он хрипло, впиваясь в мягкое, упругое тело.
Раздался сдавленный стон. Тонкие пальцы Елены еще раз судорожно вцепились в руки Тимка... и голова ее запрокинулась, пальцы разжались и руки бессильно упали по сторонам...
LXXVIII
Уже две недели, как отаборился Богдан своими главными силами под Берестечком {453}; сначала он было перешел через Стырь, а потом снова переправился назад и повернул войска фронтом к реке, упершись тылом в непроходимые болота. Правое крыло его спряталось за темное чернолесье, а левое прикрыли изрытые оврагами возвышенности, на выступе которых и сидело над речкой Стырь местечко; центр занимал широкую равнину. На покатостях того же самого плоскогорья, подальше от Берестечка, в арьергарде гетманских войск, расползлись по холмам саранчою татары; только белый шелковый намет самого хана издали казался среди темных масс серебристою чалмой.
У роскошной гетманской палатки стоит татарская стража. Целые, десятки сердюков* лежат за палаткой и пьют чихирь **, мурлыча какую то монотонную, унылую татарскую песенку. В почтительном отдалении расположилась вокруг дымящегося котелка, сидя и лежа вповалку, группа рейстровиков; за ними возвышаются светлыми конусами еще две палатки, а дальше пестреют уже серыми пятнами по зеленой равнине возы, палатки, курени с копошащимися везде и снующими по всем направлениям массами люда, напоминающими всполошенный муравейник. Не видно конца этого колоссального муравейника, дальние контуры его сливаются с сизою мглой, висящей над всем лагерем какою то синеватою дымкой. Солнце уже зашло, и в надвигающихся сумерках, словно светлячки, стали выхватываться медно красные огоньки костров. Над лагерем стоит то поднимающийся, то падающий гул; но в этом гомоне не слышно оживленных радостных звуков; вообще, вследствие ли ползущего сумрака, или подымающегося из болот тумана, картина лагеря производит какое то давящее впечатление.
* Сердюки – наемная гетманская охрана.
** Чихирь – молодое, неперебродившее вино.
В группе козаков идут отрывистые, ленивые разговоры, – скажет кто либо слово – и замолкнет; ответит на него или заметит что по поводу сказанного другой – и снова упадет молчание.
Заметно, что козаки удручены какою то тоской и пали духом.
– А и скука же, братцы, у нас, – заговорил сидевший тут же Лысенко Вовгура, – на кого ни глянь, – исподлобья всяк смотрит, словно чует, что придется схоронить здесь и славу, и волю! Где же это видано? Стоим в болотах, мокнем напрасно, а ляхи беспрепонно черною хмарой нас облегают.
– А это потому, – горячился стоявший у костра козак, – что гетман наш, кажется, сам в басурманы пошился да и нас хочет всех турку отдать!
– Чтоб нас под басурманы? – загалдели кругом встревоженные козаки, и многие повскакивали на ноги.
(Продовження на наступній сторінці)