– Толкуй там! Гроза!.. Продал нас Гурский, изменил лях, да и все тут! Ведь на ваших же глазах было дело, панове: поставил его наказным гетман, – с перепою, видно, сам валялся колодой, – ну и поручил все запроданцу, а у него под командой была середина, самые главные силы, против которых стоял Ярема... Ну, бросился этот пес на нас как скаженый, а Гурский, вместо того чтобы ударить на врага либо сжаться в железный кулак да и подставить его Яреме, вдруг разделил войска на две части и пропустил Ярему между них прямо в сердце. Ну, татары как увидели это, так и пустились наутек, загалдевши: "Зрада, зрада!" Так вот тебе и гроза!
– Да, это так! Старшина продала! Через нее мы терпим! – загомонели уже многие.
– А разве она нас не продавала и прежде? Заключили для себя добрый под Зборовом мир, а нас то повернула ляхам в неволю, как быдло!
– Так, так, верно! – отозвались сочувственно сотни голосов, и на шум их новые сотни повалили на площадь.
– Да и теперь нас старшина не спасет... Что там Богун и Чарнота, да и вся чертова старшина! "Не поможе, – говорят, – бабе и кадыло, колы бабу сказыло!" Куда нам бороться с ляхами, когда их триста тысяч без слуг, а нас с татарами было сто шестьдесят тысяч, не больше, а теперь, когда татары дмухнули, – сколько осталось? {460}
– Да и чего держаться, на кой черт? – кричали в одном конце – Когда б была надежда!
– Верно, верно! – загалдели кругом. – А куда делся наш гетман? Вот уже шестой день как его нет в лагере! Старшина дурит нас, что он поехал упрашивать хана и снова вернется назад!
– Лгут они нам, иродовы сыны, все! Увидал гетман, что вскочил в яму, и бросился навтекача, а писарь Выговский тоже за ним поехал да и там же, у хана, пропал!
– Они нас продали, верное слово, продали ляхам, а теперь оставляют! – кричали одни.
– Так что же делать? Спасаться?.. Бежать из лагеря?
– Сдаться на милость панов! – вопили другие.
– Послать к королю посольство! – раздались кругом отчаянные вопли. Толпа заколыхалась и зашумела.
– Да стойте, блазни, чего кричите? – перебил всех чей то голос. – Ведь полковник Дженджелей, которого Богдан поставил за себя, послал уже посольство к панам.
– Знаем, какого мира запросит старшина: они себя выгородят, а нас отдадут на поталу.
– Так что же делать? Что делать? Как спастись? – раздались вдруг со всех сторон испуганные вопли.
– Черная рада! Черная рада!! {461} – слились все вопли в один чудовищный крик.
Не дожидаясь довбышей, толпа кинулась к котлам. Вскоре в лагере к грохоту пальбы присоединились и частые, тревожные удары медных котлов. Со всех сторон хлынули на площадь черные массы поспольства и козаков...
Через полчаса вся площадь уже кишела народом. Испуганные, растерянные новоприбывшие обращались с вопросами к окружающим:
– Что случилось?
– Кто звонил на раду?
– Старшина, нас покинула! Хмельницкий злодей, изменник! Погубил нас! Он нарочно запропастил войско! Он подружил с басурманином и сам ушел с ним, а нас оставил на зарез! – кричала кругом разъяренная толпа. К этим диким возгласам присоединились и вопли прибывающих женщин. Протяжные, прерывающиеся удары котлов звучали все чаще и чаще...
LXXX
Сумерки сгущались; под этим серым, суровым небом вся площадь, залитая народом, казалась черным бушующим морем. Вдруг звон затих; на мгновенье все голоса замерли, и среди наступившей тишины раздался хриплый голос какого то козака, влезшего на бочку:
– Панове товарыство, черная рада! Собрались все мы по примеру наших отцов, потому что нам угрожает крайняя гибель! Старшина нас бросает, так надо самим подумать, что делать дальше...
– Бросает, бросает! Это верно! – раздались в разных местах одинокие злобные возгласы и вихрем закружились над сбегавшимися толпами.
– Долой старшину! Будь проклят Хмельницкий! Гайда домой! – слились крики в какой то рев и понеслись ураганом по сплоченным рядам, обезумевшим от отчаянья; этот массовый крик долетел и до польского лагеря. Схватился спросонья какой то пушкарь и, не разобравши, в чем дело, приложил фитиль к затравке орудия; грянул выстрел, поднял на ноги польский лагерь и отрезвил несколько черную раду.
– Что же вы притихли, рваные дурни? – гаркнул подошедший Кривонос. – Небось, оторопели и при одной гармате, а вот как загавкают все, так и станете за старшину ховаться... Что ж вы себе в порожнюю башку взяли, что без старшины ляхи вас помилуют?.. Ха ха! Да самая лядащая баба на свете – и та такой дури не выдумает! Половину вас ляхи на колья посадят, а половину в плуги запрягут!
– Нет! Кривонос не зрадник! Кривонос наш! – отозвались сконфуженно многие.
Поднявшийся снова гомон то возрастал, то падал перекатным рокотом, словно отдаленные раскаты грома перед грозой.
– Да что вы слушаете старшину? – рычал уже осипшим голосом стоявший на бочке козак. – Это зрадники!
– Ах ты иуда! – гаркнул Кривонос, обнажая саблю. – Я тебе вырву из глотки язык! Какая это старшина зрадила?
– Лящинский, Борец, Лысенко!
Над толпой пронесся зловещий гул и сменился грозным молчанием.
– Ха! – возразил запальчиво Кривонос. – Передатчиков то ласкают и награждают, а Лысенка, как вам известно, велел Ярема разорвать между досок... Так как же это?
– Что толковать! Есть старшина и верная! Есть лыцарство славное, – раздались то сям, то там робкие замечания.
– Чарнота! Золотаренко! Кривонос! Богун! – поддержали отдельные голоса.
– Богун! Богун! Лыцарь наш славный! Где он? Ведите Богуна!
– Что там Богун и Чарнота! На черта нам старшина? Разве мы можем защищаться и сидеть в этой клетке? Нас перебьют здесь, как курчат, а упорных на колья рассадят!
– Правда, правда! – снова загомонела, загалдела, заревела толпа.
– Зрада! Вязать старшину! Смерть зраднику Хмелю! – раздался уже грозный взрыв и охватил безумным бешенством всю толпу. Она готова была уже подчиниться той стихийной силе, которая неудержимо и безрассудно сливала каждую отдельную волю в исступленный порыв... Еще мгновение – и толпа, казалось, готова была броситься на своих лыцарей и запятнать себя позором братоубийства.
Но раздались вдруг тревожные крики в одном углу:
– Стойте, стойте! Глядите!
Все невольно стали всматриваться в темную мглу.
– Что? Старшина? Вязать старшину! – рявкнули на это несколько пьяных голосов.
– Да не орите! – затыкали им глотки соседи. – Процессия идет! Батюшка с крестом!
Вид креста и священника в полном облачении, окруженного хоругвями, подействовал на толпу; бурные крики стали мало помалу стихать.
Сквозь сплошные массы народа торопливо пробирались отец Иван, в полном облачении, окруженный хоругвями, а за ним вся старшина, к которой присоединились и Ганна с Варькой. Несмотря на свою ярость, толпа невольно расступилась перед ними. Крики слегка утихли, только из дальних рядов еще долетали злобные возгласы.
– Панове товарыство! Во имя бога! Во имя этого креста, братья, выслушайте меня! – закричал громовым голосом отец Иван, подымая высоко над головою крест и выступая вперед. Волнение слегка утихло и перешло в глухое рычание.
– Вас мутят ляшские шпиги и распространяют ложную тревогу для того, чтобы затеять среди нас бунт, а тогда нагрянут со всех сторон супостаты и не дадут вам пощады! Не слушайте их! Слушайте тех, которые пекутся о вашем спасенье. Вам говорят, что гетман сбежал. Брехня! Гетман отправился уговорить хана, просить подмоги! Он вернется и выручит нас!
Но пламенные слова отца Ивана не подействовали на озверевшую массу.
– Молчи, попе, твое дело не на поле, а в церкви! – раздались отовсюду грубые крики. – Не мы подняли смуту, а гетман изменник! Вера – верой, а шкура – шкурой!
– Стойте, братья панове, на бога! Дайте слово сказать! – вскрикнула громким, звенящим голосом Ганна, выступая вперед; но на ее слова посыпался отовсюду град злобных насмешек:
– Что это? Баба подымает голос? Долой бабу с рады. Здесь не ярмарок, не шинок!
Но эти крики не остановили Ганну.
– Вы кричите: "Долой бабу с рады"? Никто не имеет права выгнать нас с рады! Да! Когда мы пришли сюда с вами положить свою жизнь за святое дело, так смеем и раду держать! – продолжала возбужденным голосом Ганна. – Наша жонота вместе с вами дралась и вместе умирала на поле... Вон она, Варька, была ватажным у загона, и сам Кривонос ее всем ставил в пример... А здесь разве не подбирали мы под градом пуль и стрел раненых, разве щадили свою жизнь? Мы отдали все наши силы вам на послугу, так за это еще гнать нас с черной рады? Стыдитесь, козаки и поспольство!
– Говори, говори, Ганно! – уже загомонили сочувственно многие, и бурное волнение несколько стихло.
– Меня вы назвали бабой, но я и все, которые здесь в таборе, согласны умереть до единой, а веры своей за шкуру не продадим! Идите к панам, мы сами останемся в лагере, а козацкой славы не посрамим ни за что!
– Останемся! – раздались женские голоса.
Горячие слова Ганны, ее вдохновенное, экзальтированное лицо слегла осадили толпу. По рядам пробежал глухой ропот, но злобные крики утихли. А Ганна продолжала еще возбужденнее:
(Продовження на наступній сторінці)