– Оно, братцы, как будто тое... –почесал себе затылок кузнец и обвел своих товарищей пытливым взглядом, – оно точно выходит, если раскинуть... да и дед... либо хлопец, примером... словно бы... как думаете?
– Само собою, если... так оно точно... – промолвили нерешительно другие кузнецы, переглянувшись между собою, – только вот что подкрадались?
– Да что вы сумлеваетесь, братцы, – заговорил дед сердечным, убедительным тоном, – взгляните на мои седины, стану ли я словом и душою кривить? И как же нам было не подкрадаться, коли мы травленые звери? Ведь могли же наскочить как раз на польскую ватагу и попасться в зубы чертям? Говорю вам, что мы хлопы Чаплинского дьявола, из села Хвойного, что за Круглым плесом... Брат этого хлопца уже в загоне у самого гетмана Хмеля, а его, вот это дитя малое, хотел взять пан идол во двор на муки... Ну, оно с переполоху было вешаться, так я надоумил текать да и сам потрясся за ним старостью.
– И побожишься? – все таки допытывал старший.
– Да разрази меня гром небесный, завались подо мной земля, коли мы не втекли от Чаплинского.
– Ну, вот это другое дело... Значит, свои... – кивнул головой удовлетворенный кузнец.
– Коли побожился, так шабаш... – отозвались и другие,
– Грех вам, братцы, не верить... – донимал дед, – положим, береженого и бог бережет, да только... на каких же бесовых панов мы похожи? Недобытки панские – это так! А разве в такое время, когда господь призвал нас всех стать, как один, за его святую веру и за нашу волю, нашлась бы из наших такая собака, что решилась бы пану сделать услугу? Да такого бы клятого и земля не сдержала!
– Правду, правду говорит дед, – загалдела вся ватага.
– Вот и вы, добрые люди, – продолжал дед, – вижу, за честным делом сидите в бай раке.
– Догадался, старина, верно, – улыбнулся старший, – куем копья, да рогатины, да ножи... вот из лемешей, из рал, из всякой всячины перековываем зброю, для клятых панов угощенье готовим. Вот и крест этот святой пойдет на святое дело. Ляхи разорили нашу церковь, сожгли село, перерезали, перемучили почти всех, так мы подобрали всякое железо – и сюда... готовим и для себя, и для добрых людей... тоже сносят сюда всячину...
– Помогай же вам, други, бог в добром деле: куйте покрепче, гартуйте сильней, точите вострей... а вот только дайте нам чем подкрепиться... третий день не было риски во рту... хлопчик и на ногах стоять уже не может...
– Мне воды... воды... – прошептал бледный и почти терявший сознание Олекса.
Кузнецы бросились гостеприимно угощать, чем были богаты, своих случайных гостей. Хлеб, а главное вода сразу подняли их угасавшие силы; потом сварены были на вечерю и гречневые галушки с салом, которым и была отдана подобающая честь.
Порасспросив хорошенько обо всем, что кругом делалось, где бесчинствовали паны и их команды, где собирался в загоны народ, куда безопасно было путь держать и как наилучше пробраться к Горыни, наши путники переночевали в овраге, а на рассвете, снабженные провизией дня на два, бодро отправились в путь.
Горынь оказалась очень недалеко; через два часа ходу хвойный лес начал сменяться чернолесьем, а к обеденной поре дед завидел между стволами осин и ветел ясную, голубую полоску.
– Речка вон, речка, хлопчику любый мой! – отозвался он радостно, указывая рукой на сверкавшие вдали светлые стрелки.
– Где? Там, там? – вскрикнул хлопец и опрометью бросился под гору к речке.
Когда Оксана выскочила из лесу на берег, то глазам ее, привыкшим к лесному однообразному полумраку, представилась чудная, лучезарная картина: между двумя стенами светло зеленого леса, вершины которого мягкими седоватыми волнами подымались наклонными плоскостями вверх и скрадывались в сизом тумане, спокойно и величаво текла голубая река; по обеим сторонам светлой дороги темной полоской уходил вглубь опрокинутый лес, а посреди этой каймы лежали чистым, полированным зеркалом дремавшие под солнечными лучами воды; в одном месте искрились они чистым золотом, в другом отливали опалом, а в ином играли прозрачной дымкой легких, как мечта, облаков; только изредка это неподвижное стекло вод дробилось от налетавшего стрелой и касавшегося крылом стрижа или от вынырнувшей на мгновение рыбы, а вверху над этим всем стояла неизмеримая, прозрачная лазурная глубь, и в этом безбрежном море плавали какие то серебристые точки.
– Эх, раздолье то какое!.. – промолвил подошедший дед. – И рыбка водится... Вот попробовать бы... – И он начал развязывать свою торбинку.
А хлопец между тем побежал вдоль берега, да так далеко, что на зов деда и не откликнулся.
XXVIII
Вырезав удилище и прикрепив к нему лесу, дед накопал у берега червей, выбрал удобное место, перекрестился, поплевал на крючок и закинул лесу; булькнул слегка груз и ушел быстро в воду; закружился поплавок, разгоняя от себя концентрическими кругами рябь. Но вот поплавок остановился неподвижно, всколыхнувшееся стекло вод успокоилось, и дед с напряжением остановил свои глаза на одной точке... Тихо стоит поплавок, не шевельнется; вот он слегка повернулся и снова стал; опять едва заметный поворот – и полное спокойствие.
– Ветерок, може... – шептал себе дед. –Так нет... нет... Это, должно, она юлит вокруг да около... тоже хитрая!
В это время поплавок дрогнул; дед замер... вот еще и еще, и вдруг, затрепетавши, нырнул... Дед подсек и потянул; удилище согнулось и задрожало, – что то сильное задерживало лесу, но старый рыбак умеет справиться: через минуту в руках его бился крупный голавль.
Увлекшись охотой, дед и не замечал, как время шло, забыв про голод и про Олексу; уже возле него на лозинке метались в воде два голавля и четыре окуня, как до его слуха долетел издали крик. Сначала дед не обратил внимания на чьи то возгласы: "Челн, челн!", а потом вслушался, и ему показался голос знакомым. Действительно, вскоре из за кустов выбежал к нему хлопец; он окликал его и махал руками.
– Диду, диду, где вы? Челн нашел!
– Никак мой Олекса? – отозвался дед и начал всматриваться, приставивши к глазам руку. – Он, он! Ишь как бежит... Го го! Сюда! – крикнул он, поднявши удилище вверх.
– Челн там есть... За углом, в лозняке, – едва приговорил хлопец, запыхавшись, – верно, какого либо рыбалки, потому что и верши поставлены там.
– А, расчудесно, – засуетился дед, – а я было за своей потехой и с думки выбросил, как нам дальше рушать, а тут ты, мой лебедь, и помог... Пойдем же, пойдем скорей, чтобы не уехал... это нам кстати. А я вот рыбки поймал... Там и юшку сварим... цыбуля у меня есть... выйдет добрая юшка...
Пришли они к челну, это была так называемая душегубка, способная поднять лишь одного человека, в крайности деда со внуком, так как их общий вес не превышал, конечно, веса среднего доброго козака. Рассматривая эту лодку, дед призадумался, но все же утешился тем, что хозяин ее если и не возьмет их с собою, то сможет, во всяком случае, притащить для них другую ладью, а за услугу будет чем заплатить, так как пани снабдила хлопца на дорогу дукатами.
Повечеряв мастерски приготовленной юшкой, переночевали путники и просидели еще целый день, а хозяин все не являлся. Не было расчета ждать больше владельца челна, так как он мог и совсем не явиться: мог ведь уйти и пристать к какой либо ватаге, а то мог быть и убитым. Верши оказались переполненными рыбой, значит, давно были поставлены и не опорожнялись... Думал, думал дед и решил взять лодку с собой: без лодки им не то что неудобно, а невозможно было подыматься вверх по реке, которая во многих местах разливалась в широкие, непроходимые болота, а между тем поручение и письмо к батьку гетману дед считал настолько важным, что перед ним интересы других лиц должны были поступиться. Для успокоения же совести дед завязал в тряпицу дукат и прикрепил ее к верше.
– Ты, Олексо, бери тоже весло, благо их тут два, – советовал внуку дед, усаживаясь на корме, – в два весла спорнее, а гресть я тебя научу.
Течение воды было так слабо, что лодка чрезвычайно легко пошла вверх, и путешествие по реке показалось Оксане, сравнительно с первым, просто блаженством: ни
усталости, ни опасностей, ни ужасов, ни голода, а главное – ни жажды... одни только комары докучали, да за хлебом была остановка.
Прошел день, другой, а картина местности не изменялась, все те же две стены леса, все та же светлая, голубая между ними дорога; на третий день только стала замечать Оксана, что правый берег реки становился круче и возвышенней, что в иных местах начал отступать от него лес, что в других – обнаженные холмы перерезывались глубокими оврагами, из боков которых торчали серые камни. К вечеру третьего дня за крутым коленом реки открылось наконец и жилье человека: большое село странно чернело при закате солнца. Когда они к нему подъехали, то это село оказалось лишь пепелищем: среди ворохов золы и безобразных куч угля да обгорелых остатков торчали высокие, покривившиеся трубы, полуобгоревшие столбы и обугленные стволы дерев, словно надгробные памятники на обширном кладбище. Дед медленно ехал вдоль берега и присматривался к этим руинам да прислушивался, но никакого звука не неслось с этого страшного пожарища, даже воя собак не было слышно.
(Продовження на наступній сторінці)