– В Варшаву, в Варшаву! – ревели уже почти все, когда двери дома распахнулись и на крыльцо вышел гетман в сопровождении Золотаренка, Выговского, Кречовского и других старшин.
– Гетман! Гетман! – закричали кругом голосами шум сразу утих.
– Где посол? – произнес громко и сурово гетман, обращаясь к старшине.
– Здесь, гетмане, – ответил Выговский и знаком подозвал изуродованного сабельными шрамами козака, который стоял в стороне.
– Ясновельможному гетману! – поклонился до земли козак, останавливаясь перед Богданом.
– Говори! – приказал ему повелительным тоном Богдан.
– Полковник Кривонос прислал меня к твоей ясновельможной милости известить, что всех наших послов замучили предательски в Варшаве ляхи, а сами собирают на нас войско.
– Смерть! Смерть ляхам! Веди нас, гетмане, в Варшаву!
– В Варшаву! – раздались яростные возгласы со всех сторон.
Богдан поднял свою булаву, – все кругом замерло.
– Полковники, есаулы и сотники! – произнес он громко. – Все к своим частям... готовиться и ждать моего приказа. Завтра выступаем в поход.
– Слава! Слава! Слава гетману! – раздалось кругом, полетели шапки вгору, засверкали сабли, крики, возгласы, звон оружия – все смешалось в какой то восторженный рев.
Богдан повернулся и вошел обратно в палац. За ним вошли приближенные полковники, Выговский, Тетеря и другие.
Выговский был как то растерян и смущен. Никогда не ожидал он от гетмана такого стремительного решения.
– А что, – подошел к нему Тетеря и произнес тихо: – Не хотел начинать, ну, вот постарались другие. Не воспользовался выгодами, когда можно было, а теперь попрощайся! Грохнется теперь твоя высота и раздавит обломками нас самих.
– Да... – произнес как то неопределенно Выговский и, овладевши собой, прибавил: – Что ж, если правда, не терпеть же нам таких обид.
– Эх, и хитер же ты, пане Иване, – понизил еще голос Тетеря, – все хочешь один; а только помни, – подчеркнул он, – человек потому и держится, что на двух ногах ходит, а коли по крутизне идет, то и третью на подмогу – палочку берет.
– Надо, друже, чтобы две ноги ровные были, – ответил с усмешкой Выговский, – а то, как одна короче, – спотыкаться начнешь.
В это время они вошли в канцелярию.
– Полковники! – обратился Богдан к вошедшим за ним друзьям. – Послать немедленно во все стороны гонцов, чтобы сзывать назад все загоны. Пусть спешат к нам как можно скорее. Мы двинемся на Гончариху {394}. Ты, пане писарю, – поманил он к себе Выговского, – готовь послов к хану. Пиши, что просим немедленной помощи, немедленной. Да нет, постой! Я сам напишу! Не брать с собой ничего, кроме зброи, арматы да боевого припасу, – все добудем там, у ляхов!
Гетман отдавал приказания сухим, отрывистым тоном. Лицо его было бледно, глаза блестели. Видно было, что его охватила какая то возбужденная деятельность.
– Завтра выступаем. Чтоб все было готово! – повторил он еще раз свой приказ.
– Все будет так, как ты приказываешь, – поклонились Богдану полковники и молча вышли из комнаты.
– Каламарь! Перо, бумагу, печать! – обратился к Выговскому Богдан.
Выговский молча поставил на стол все требуемое и вышел из комнаты.
Богдан взял перо в руки. В это время дверь тихо скрипнула, Богдан оглянулся и увидел входящую Ганну.
– Ты, Ганно? – изумился он, подымаясь ей навстречу. – Не тревожься, голубка, – продолжал он успокоительным тоном, заметивши бледность ее лица и сжатые брови.
– Я не тревожусь, дядьку! – ответила гордо Ганна. – Я пришла просить вас, чтобы вы взяли меня с собой!
– Куда?
– С войском в поход. Да, в поход.
– Тебя? – отступил Богдан и смерил Ганну изумленным взглядом. – Разве там место тихим голубкам?
– Есть времена, дядьку, когда голубкам нет нигде места, когда они вместе с орлами должны лететь защищать свои гнезда.
– Но, коханая моя, – изумлялся все больше и больше Богдан, чувствуя, что перед ним стоит не прежняя кроткая Ганна, а окрыленная орлица с мрачным огнем во взоре, с скрытою, но непоколебимою силой в душе. – Там, на этих кровавых полях, нет пощады, нет милосердия, там ужас насилий над человеком.
– Но ведь ты, гетмане, – заговорила восторженно Ганна, – несешь же навстречу этой смерти свою жизнь, не жалеешь ее за святую волю, за веру нашей отчизны! Пусти же меня, не удерживай! Теперь уж меня никто не удержит!
Я хочу быть хоть чем нибудь полезной! Разве мало молодиц и дивчат во всех загонах. Все пошли со своими мужьями и братьями! Уж коли умирать, так рядом со всем дорогим, рука с рукой.
– Иди, иди, – прижал ее к груди с неудержимым восторгом Богдан, – и если у всех украинок такое львиное сердце, то не страшны нам никакие враги!
В ту ночь, когда Чаплинский, торопясь в райский приют и предвкушая уже блаженство, наскочил неожиданно на свою супругу, Оксана еще не была отправлена, а лежала в мальчишеской одежде под лавой и слушала с замиранием сердца бурную сцену, разыгравшуюся между супругами. Ни жива ни мертва, едва переводя дыхание, следила она за перипетиями этой схватки и считала свою погибель почти неизбежной. Но вот Чаплинский сдался, струсил и, подавленный ужасом, безмолвно удалился вместе с паней Марылькой, вот их голоса совершенно замолкли. Переждавши еще немного, Оксана выскочила из своей засады и, ощупав в кармане кошелек, набитый червонцами да дукатами, а на груди письмо Марыльки к Богдану, запхнула за голенище нож, взяла под мышку небольшой сверток белья и припасов, выскочила из хаты и, не попрощавшись со своими сожительницами, бросилась к берегу, где и спряталась, на всякий случай, в камышах у причала.
Полчаса ожидания ей показались за вечность: сколько тревоги, сколько отчаяния пережила она за эти минуты! Ведь деда мог взять с собой для допроса Чаплинский, потом, конечно, пришлет сюда слуг, и найдут ее... Да, найдут, потому что без лодки нельзя переправиться на ту сторону озера, нельзя вырваться из этой тюрьмы, а здесь спрятаться от катов можно лишь на дне, под сетью болотных растений... И у нее созрело теперь бесповоротное решение: если дед не придет, броситься вон с той скалы прямо в пучину... Но вот послышался тихий плеск весла, и в серебристом тумане показался легкий силуэт челнока. Один ли в нем человек или несколько? Оксана выскочила из тростника и взбежала на выдающийся выступ скалы. Нет, нет! В светлой мгле вырезывается все яснее на лодке одинокая и сгорбленная фигура с седой бородой.
– Дид, дид! – вскрикнула восторженно Оксана, словно освобожденная от смертного приговора, и опрометью бросилась к причалу. – Диду, голубчику! – взмолилась она, когда тот, упершись о камень веслом, начал выталкивать на берег лодку, – Перевезите меня на ту сторону... Нельзя и минуточки ждать... сейчас явится погоня, и я пропала!
– Да кто ты? Кто ты? – зашамкал дед, приставив ладонь к глазам и всматриваясь испуганно в молодого хлопчика. – Хлопец! Откуда мог взяться у меня хлопец? На птице прилетел, что ли? Вот так напасть!.. Да... не мара ли, прости господи? Свят! Свят!!
– Не крестите меня, диду, я не мара... я Оксана; моя пани, вот что была здесь, пани Чаплинская, меня посылает по важному поручению... так велела переодеться, чтоб не схватили...
– А! Вот что! – обрадовался и приободрился дед. – Оксана, новая невольница... А я... было... старый... хе хе! – засмеялся он добродушно. – Куды метнул! Так, так... пани и мне приказала... Верно! Да не то что перевезти приказала, а и провести на добрую дорогу, чтобы пробилась на Украйну к славному гетману.
– Да, да, диду... к гетману мне нужно... перевезите, ради Христа! – бросилась было Оксана целовать у старика руки, но взволнованный дед остановил ее и, привлекши к себе, отечески обнял.
– Что ты, дытынка моя дорогая! Да неужто могла ты и минуту подумать, чтоб я отказал в твоей справе? Да размечи по яругам мои старые кости Чаплинский, если я больше буду сторожить его несчастных невольниц... годи! Занялась заря на Украйне... люд подъяремный ожил... И стар и млад спешат разбить кайданы и ударить ими по недругам... Так не стану и я дольше сидеть в своем курене, а пойду к своим братьям на помощь... хоть одного пана скручу – и то с меня довольно!
– Диду! Вы думаете тоже туда? – всплеснула радостно руками Оксана. – Господи! Как я рада! Так не будем же тратить и минуты... Того и гляди, пришлет сюда пан своих катов.
– Не бойся: урвалась им нитка! Скоро и этому подрежут хвост... А я что? Я готов, хоть сейчас... Ты думаешь, что дид будет ворочаться, как линь. Э, стой, дивчыно, – болтал весело дед, вынося кое что из куреня и укладывая на дне челнока, – или что я – дивчына? Хлопец... хлопец! И бравый еще хлопец, ей богу, хоть бы мне внука такого... На вот тебе на всякий случай пистоль, а я вот возьму эту рушницу; старая, батьковская, при Павлюке добыта... тут и припасу есть немного... а вот этот киек с наконечником в иной час и за копье станет... Ну вот я и готов. Садись, садись... вот сюда, ближе к корме. Ну, а как же звать тебя, величать как в дороге?
– Зовите, диду, ну хоть... Олексой! – засмеялась детски игриво Оксана и вспыхнула вся ярким полымем.
(Продовження на наступній сторінці)