– Проше, проше, на здоровье, егомосць! – лебезил жид. – А первые довудцы, первые гадюки – Явтух Гныда, Софрон Цвях и Мартын Колий.
– На пали их, на шибеницу! Вот я их, тего... и запишу. А ну, жидку, еще пива! – раздавался хриплый бас.
– Я, вельможный пане, остальных замечу и скажу, – вторил ему шепотом тенор.
– Добре... Так я тех зараз, а остальных завтра.
– Лучше, пане, захватить всех разом... Далибуг, а то догадаются и утекут.
– Ну, ну! Еще, тего, тего... пива!
Дед сделал знак хлопцу и незаметно с ним вышел на улицу. Возле корчмы уже никого не было, только невдалеке смутно виднелась какая то одинокая фигура.
Дед подошел к ней.
– Слава богу! – поздоровался он.
– Вовеки слава, диду! – ответил приветливо незнакомец и мотнул шапкой.
– Ты, сыну, здешний? – торопливо спросил встревоженный дед.
– Здешний. А что?
– Нам нужно зараз видеть Гныду, Цвяха и Колия, – вмешался в разговор хлопец.
– Цвяха и Колия? – отступил озадаченный селянин и подозрительно взглянул на деда и хлопца.
– Да, их... только ты не мешайся, Олекса, – кивнул головой дед, – мы подслушали сейчас разговор жида с экономом, нужно скорее предупредить братьев. Клянусь нашим гетманом Хмелем, что это правда!
– Так, стало быть... – обрадовался селянин, но потом все таки подозрительно спросил: – А вы сами откуда?
– Да мы утикачи из панских полесских имений... бежим от ката Чаплинского. издалека... бежим до своих ватаг... только ты, человече добрый, не теряй времени... дело важное... страшное дело...
– Да наши тут недалеко собрались... только как оно... опасно ведь незнакомого человека вести до громады?
– Гай гай! Да взгляни на нас, – заговорил шутливо дед, – какие мы опасные люди? Старый, сивый дед и хлопец! Тебе на одну руку...
– Ха ха! И то правда! – ободрился селянин. – Так гайда, тут недалеко.
Пройдя берегом едва с полверсты, за село, провожатый завел деда с хлопцем на какую то леваду. Было уже совершенно темно. Слышались только отдельные голоса. Вартовой, стоявший на рву, опросил провожатого и пропустил их.
– Вот, братцы, – сообщил провожатый, – беглец из за Горыни имеет сообщить вам важные новости.
– А поклянешься ли ты нам, человече божий, – спросил кто то авторитетным тоном, – что слова твои будут правдивы и что ты пришел к нам не с лукавым сердцем, с щирой душой?
– Клянусь погибелью всех панов! Клянусь нашей верой и волей! – произнес торжественно дед.
– Мы верим тебе, – отозвался прежний голос.
– Верим и рады слушать... – раздались другие голоса.
XXIX
– Панове громада! – заговорил взволнованно дед. – Мы бежим из глубокого Полесья, почитай из под Литвы, и спешим с поручением к нашему гетману батьку... И до нас уже долетела радостная чутка, что настал слушный час посбыться ляхов да зажить по старине, на своей правде да на своей воле. Поднялся и там замученный люд, взялся за топоры, за косы да за ножи, побратавшись с огнем. Сколько мы ни шли, то везде видели пустые хутора, безлюдные села, а та и выгоревшие дотла от ляшской злобы; только, правду сказать, и палацы все панские либо разгромлены и лежат в руинах, либо сожжены и чернеют своими трубами да остовами. Первое лишь ваше, братцы, село мы встречаем еще под панским ярмом.
– А что ж поделаешь, коли пан наш не лях и не католик? – вздохнул печально другой.
– Мало ли что пан? – возразил третий, – Пан то хоть и русской веры, а экономы все – атаманы ляхи! Все одно под польским канчуком наши спины...
– Верно, верно! – глухо отозвались многие.
– Да и плевать нам на пана! – крикнул задорно первый. – А ляхов за бока!
– Да вот что, братцы, – заговорил снова дед, – ляхи то и жиды не спят, замышляют на вас, да еще как замышляют... Я вот поэтому и пришел сюда. Мы вечеряли в сенях корчмы и подслушали, что жид корчмарь советовал какому то толстому кабану пану посадить немедленно на кол Явтуха Гныду, Софрона Цвяха и Мартына Колия, а что к завтрему он еще укажет ему штук семь восемь людей... и пан обещал со всеми этими покончить зараз, да так, чтобы поднялся догоры волос, а с остальных грозился пан три шкуры содрать, что дидыч де дал ему на то полное право!
Толпа была так поражена этим известием, так потрясена, а, пожалуй, испугана, что в первое мгновение совершенно застыла и тупо молчала.
– По моему, – выждав некоторое время, добавил дед, – коли не думаете избавиться от катов, то хоть эти трое – Гныда, Цвях и Колий – да еще те, у которых висит за спиной жидовская злоба, должны удрать в эту же ночь и пристать к ближайшим загонам.
– Правда, – отозвался наконец тот, кто первый допрашивал деда, – спасибо тебе, диду, и за известие, и за пораду... многие помолятся за твою душу... только коли нам первым бежать, так прежде, друзи, расправимся мы с жидом, чтоб он не выдавал уже других, а за себя вы завтра подумаете, посоветуйтесь с батюшкой... да, може, поблагословившись, все разом...
– Годи подставлять шкуру! – загомонили все оживленно. – Годи! Смерть иродам!
– Именно годи! – решил и первый. – Расходитесь же, братцы, по домам... встреча в яру... а мы, трое, пойдем и поблагодарим жида за ласку.
В обширном покое Гущинского замка, убранном в восточном вкусе, с низкими сплошными у стен диванами, с узкими разноцветными окнами, несмотря на раннюю пору, стоял оживленный говор. Пышная шляхта, разряженная по праздничному и вместе с тем вооруженная с головы до ног, раздраженно жестикулируя, не то спорила, не то что то доказывала друг другу. Хозяин замка, брацлавский воевода Адам Кисель, сидел на диване, отдувался и перебегал маленькими хитрыми глазками от одного пана к другому, храня на лице своем загадочную улыбку. В последние годы он значительно постарел и осунулся; подбритая чуприна его, лежавшая уже беспорядочными, поредевшими прядями, была наполовину седой и казалась пегой; ожиревшее, обвислое лицо его лучилось морщинами, утратив прежнее добродушное выражение; обширное туловище было, видимо, в тягость своему владельцу и вызывало тяжелое, свистящее дыхание.
– Какое же это, черт возьми, перемирие, – горячился молодой, задорный шляхтич в серебряных латах, сын польного гетмана Калиновского, пан Стефан, – это война, партизанская война! Везде шайки проклятых бунтарей, кругом грабежи, разбои, свавольства... Страна вся в огне... благородному рыцарю шагу ступить невозможно: везде сторожит его пся крев!
– Хороши шайки, пане комиссаре! – возразил средних лет и дородности пан Дубровский. – Целые войска, и еще многочисленные: у Кривоноса, говорят, тысяч восемь, да еще у Чарноты отряд тысячи в две; шарпают и Вишневеччину, и Подольщииу, бунтуют везде чернь, уничтожают наши маетности, жгут костелы, неистовствуют над захваченной шляхтой, истребляют наших верных жидов.
– Да, мы въехали таки в чисто неприятельскую страну, – грустно добавил почтенных лет господин, одетый в черный бархатный иностранного покроя костюм с широким белым кружевным воротником и длинной, у левого бока, шпагой некто Немирич, представитель угасавшего тогда социниатства {396}, – и всю эту вражду порождает главным образом фанатизм и общественное неравенство.
– Ох, – вздохнул сочувственно на эти слова хозяин, – особенно фанатизм и презрение к низшим. Веротерпимость – пальмовая ветвь, но она у нас, коханый пане, никогда не привьется.
– Веротерпимость... – подхватил какой то крикливый голос в толпе, – этому зверью мирволить? Этих извергов терпеть?
– Да знаете ли, что за злочинства творят на Литве у нас Напалич, Хвесько, Гаркуша, Кривошапка, Небаба? От них, панове, встает дыбом волос.
– А Морозенко на Волынщине как бушует? – поддержал средних лет пан Сельский, обращаясь к Любомирскому. – Да это такой аспид, такой изверг, такой дьявол, что при одном имени его всяк бледнеет, как луговая трава от мороза. Где он ни пройдет – за ним ужас, огонь и кладбище... Он, должно быть, прорвался в Литву.
– Нет, – снова перебил речь крикливый голос, и знакомый нам пан Ясинский гордо выступил вперед, – мы этого паршивого пса в Литву не пустили; улепетнул, поджавши хвост, от меня, а жаль, уж я бы над шельмой потешился.
– Как же это так, пане, – заметил с насмешливой улыбкой хозяин, – отогнал от Литвы страшного ватажка, а другим бандам позволил у себя хозяйничать и сам с паном Чаплинским пустился наутек?
– Не наутек, шановный воевода, а на помощь, – вспыхнул Ясинский. – За других я не могу ручаться... Много у нас трусов, но я, за позволеньем вельможного пана, я не из их числа; только у нас не умеют ценить людей, а оттого и беды, оттого и руина! Кого, например, великий канцлер литовский Радзивилл выбрал вождями? Мирского и Васовича? {397} Ха! Хороши довудцы – до венгржины, быть может, а не до поля, панове! И что же? Хлоп; лайдак, шельма Небаба разбил наголову нашего славленного рыцаря пана Мирского при Березине, а пана Васовича захватил Кривошапка в Пинске, и вельможный шляхтич должен был бежать от какой то рвани. Позор, як маму кохам, позор!
(Продовження на наступній сторінці)