– Да я ж, – подхватил дед первый. – Биться не сдужаю, а разведать – разведаю: все ихние уловки знаю.
– Да вы ж, диду, недобачаете?
– Я с собою молодые очи возьму, – взглянул дед на Черномазого.
– Спасибо за ласку, – весело вскрикнул тот. – Я вас ни за что не покину.
Взяли казаки с собой по краюхе хлеба и отправились на разведки. За леском начинался покатый спуск к реке, усеянный мелким кустарником; ползти между ним было чрезвычайно удобно и при наступавших, все еще мглистых сумерках решительно безопасно; в десяти шагах наши разведчики не могли разглядеть друг друга, и только легким свистом, напоминающим ночных птиц, удерживали между собой расстояние, а при малейшем подозрительном шуме заползали в кусты.
Ползут казаки, прислушиваясь да оглядываясь. Время тоже ползет; сумерки сменила темная ночь, а нет конца этой покатости; или истомились они, или сбились, не туда поползли? Но дед опытен и в этом случае маху не даст: он не раз прикладывает ухо к земле и слышит далеко, что на ней деется.
– Лагерь близко, – шепчет он подползшему к нему Черномазому. – Я уже слышу говор и топот.
– Так тут скоро и разъезды вартовых будут, – заметил Черномазый.
– Да, скоро, вот кажись, сюда и приближается пара коней, – прислушивался к земле дед, – именно сюда... Отползи, на случай, и спрячься в кустах.
– Да их тут почти нет, там разве? – отползал торопливо Черномазый, присматриваясь напряженно кругом.
Между тем всадники приближались: уже ясно слышался в ночной тишине топот коней, а Черномазый искал торопливо куста и не находил.
"Черт их знает, куда провалились они! – мелькали у него в голове тревожные мысли. – В темноте прямо могут наехать, лежа и не уклонишься, а они вот вот, близко", – и Черномазый даже поднялся на ноги, уходя торопливыми шагами от приближающегося шума... Вдруг ему показалась впереди какая то широкая тень, вроде куста, и он стремительно бросился в нее: но не успел Черномазый войти в этот куст, как раздался страшный трескучий шум со свистом... Молодой казак вскрикнул от неожиданности и присел. Только по прошествии нескольких мгновений он догадался, что это было огромное стадо куропаток, всполошенное им на ночлеге; но эта догадка не поправила уже дела: крик его был услышан, и вартовые рысью пустились к этому месту.
Пробежала тонкая струйка мороза по спине Черномазого, и он поспешил залезть в куст и затаить дыхание, а всадники уже кружились на месте, где притаились наши лазутчики.
– Тут ведь крикнул, чертяка, – отозвался один.
– Да, тут, чтоб его ведьма накрыла, – ответил другой.
Едва услыхал родную речь дед, как схватился и закричал
радостно:
– Свои, свои, сынку, свои!..
– Где? Что? Кто такие? – подъехали изумленные всадники.
– Свои! Запорожцы из Хмеля батавы!
– Вот они кто! Кажись, дед Нетудыхата! – присматривался один, слезши с коня.
– Он самый. Почеломкаемся, сыну!
И казаки начали обниматься.
Прибежал и Черномазый, весело приветствуя своих друзей.
– Да вы то кто такие? – спросил, наконец, дед.
– Мы из лагеря Пивторакожуха.
– Так это он тут стоит?
– Он самый.
– Вот привел господь! – перекрестился дед. – А мы то вас по степи ищем!
– Только, братцы, беда, – сообщил один из вартовых, – умирает наш кошевой, лежит на смертной постели.
– Ох, горе! – встревожился дед. – Так поспешим же к наказному и сообщим ему все.
Вскоре казаки были разбужены радостным известием, что у реки желанный лагерь, а вместе и поражены были тем, что кошевой умирает. Не дожидая утра, все двинулись поскорей присоединиться к братьям, а Богдан, выпросивши у вартового коня, полетел туда первым.
Желтый, с обрюзглым лицом и воспаленными глазами, лежал распростертый на керее атаман; изголовьем ему, вместо подушки, служило небольшое барыльце, прикрытое красной китайкой; над ним возвышалось малиновое знамя; сбоку лежала булава, а в ногах скрещенные бунчуки. Несмотря на наступившую уже агонию, сознание еще не покидало кошевого, и он прощался мутным, тоскливым взором со стоявшею вокруг старшиной, склонившею в безотрадном молчании свои чубатые головы. Неожиданный приход Богдана встрепенул изумлением и старшину, и умирающего атамана; у последнего даже вспыхнули снова потухающие глаза и оживились мертвеющие черты. Богдан обнялся молча с старшиною и, устремив полные слез глаза на Пивторакожуха, сказал ему взволнованным голосом:
– Что это ты задумал, друже мой любый?
– Да вот не поладил с курносой... Доехала паниматка! – ответил тот глухим, хриплым голосом, произнося невнятно слова. – Ну, да начхать! А как ты справился?
– Да и нам, батьку, не поталанило, – вздохнул глубоко Богдан, – буря страшная, невиданная разметала чайки сейчас же за островом Тендером так, что нас собралась только меньшая половина, а остальные либо вернулись назад, либо на дне успокоились, – помяни, господи, души их! – перекрестился он набожно, а за ним и старшина. – Ну, мы, собравшись, таки сожгли две турецкие галеры, но при страшных туманах не могли держаться в море и подались от преследований к Буджацкому берегу... Я вот прибыл со своей чайкой, а завтра или послезавтра будут, верно, и все остальные.
– Ну, что ж, – задыхался и хрипел все больше и больше кошевой, – доля что баба: дурна и зрадлыва... И на том спасибо, когда б только остальные хлопцы вернулись... А король и за две галеры будет доволен, да, может, еще братчики пустили какую на дно... Спеши, Богдане, к нему... он в Каменце... Похлопочи... передай, что его волю чинили... на погибель шли... так пусть смилуется... сглянется... А ты, Кривоносе, заступишь меня... подождешь здесь остальных и отведешь войска в Сичь... Туда нужно все силы стянуть... Ярема ведь грозит.
Больной начал метаться с раскрытым ртом и выпученными глазами; он, видимо, старался вдохнуть воздух и не мог.
– Все исполним, – сказал давящимся голосом Богдан и отвернулся.
Кривонос стоял мрачной статуей, с лицом, перекошенным от злобы на невидимого врага, сжавши с угрозой кулаки.
– Гаразд, брате! – крикнул Кривонос и, вытянув саблю, добавил: – Она будет свидком.
Умирающий попробовал было улыбнуться, но страшная судорга искривила его лицо.
– Прощайте, не поминайте лихом! – едва слышным шепотом произнес он, закатывая под лоб глаза.
Потом вдруг неожиданно, с мгновенно воскресшею силою, он поднялся, сел и, устремивши вперед безумные очи, крикнул с пеной у рта:
– Что ж ты, безносая, думала испугать казака? Экая невидаль! Наплевать! – и он рухнулся навзничь.
Исполнили волю умершего товарищи казаки, распили за упокой души его бочку горилки и похоронили в ней своего кошевого с песнями, сложенными товарищами друзьями для этого печального случая.
Похоронивши кошевого атамана и разузнавши от прибывших в лагерь запорожцев, что все чайки благополучно спаслись от преследования, Богдан поручил дальнейшую судьбу своих товарищей Кривоносу, а сам, по настоянию старшины, поспешил в Каменец. Сопровождаемый несколькими проводниками, знавшими хорошо Буджацкую степь, Богдан с джурой Марылькой торопливо выехали из лагеря и направились прямо на северо запад к воротам, образуемым истоком двух рек – Кадыми и Ягорлыка, за которыми уже расстилался родной край – Украйна. Мили две за Сарыколью еще тянулись легкие покатости, пересекаемые неглубокими балками, а дальше раскинулась бесконечная степь равнина, принявшая наших путников в свои объятия. Прошлогодняя, некошеная и истоптанная трава, примятая только снегом, лежала теперь мягкими волнами и отливала всеми тонами' старой бронзы и золота; между ней бодро пробивались вверх бархатные щетки свежей изумрудной зелени, игравшей в иных местах целыми пологами нежных цветов. Ласковый ветерок, напоенный их ароматом, освежал живительно грудь и пробегал легкой волной по этим живым роскошным коврам. Степь дышала и жила тысячью звуков; со всех сторон откликались перепела, деркачи, журавли, стрекотали стрекозы, а между махровыми будяками жужжали шмели, откуда то издали доносился стон выпи... Жаворонки вылетали постоянно из под ног коней и, стрелою поднявшись вверх, замирали с радостною трелью в лазури, а потом комочком падали и ныряли в зеленых волнах травы; высоко, едва заметными точками парили широкими кругами степные орлы. И майское утро, и необъятный простор, и прелесть блистательных красок не производили, впрочем, на наших путников чарующего впечатления; молча, погруженные в думы, ехали они крупною рысью по этому зеленому морю, не обращая внимания на развертывающиеся перед их глазами красоты; одни лишь проводники зорко следили по сторонам; но никакой подозрительный след, никакой посторонний звук, кроме ликующей степи, не подымал в них тревоги.
(Продовження на наступній сторінці)