чайка понеслась со среднею скоростью, разрезывая и опережая угрюмые волны. Наступил рассвет. Проснулись ободренные сном казаки, а еще раньше – Богдан; он уже на рассвете был у каюты, но панна спала, и он, умилившись издали ее чудной красой, на цыпочках отошел от заветной двери наверх.
– Диду, как вы миркуете относительно этой панны, – обратился как то робко и тихо к старцу Богдан. – Ведь ей все таки неудобно быть между нами ни в женской, ни в турецкой одеже... и как то ни личит, да и опасно – всякие встречи могут быть: еще пока бог донесет до берега, а там тоже по татарским степям пока доберемся до родной границы – всего может статься...
– А так, так, сынку, я и сам об этом подумывал, – уставился в помост дед, – перерядить бы ее в наше?
– Добре б, да где его на такую дытыну достанешь?
– Стой, сынку! – поднял голову дед, весело улыбнувшись. – Я между добычею галерною видел много детских уборов и турецких, и наших: должно быть, собачьи неверы для своих хлопцев везли.
– Расчудесно! – восторженно потер руками Богдан. – Вот так хлопец будет, просто чудо!
Вскоре было найдено между рухлядью несколько подходящих пар и обуви, и одежды, и даже шапок; все это взял с собою Богдан и, незаметно спустившись к каюте, передал в двери панне, сообщив ей, что для удобства в пути и для безопасности лучше нарядиться в мужской костюм, тогда он де представит ее товарыству и поручит его защите.
Когда запорожцы сидели за утренним сниданком и уписывали сухари с салом, Рябошапка сделал батьку атаману знак, и Богдан, спустившись вниз, не замедлил ввести с собою молоденького джуру. Взглянули казаки на атамана батька с этим хлопчиком и разинули рты от изумления: Марылька в новом наряде была обворожительно хороша и своим задорливым выражением вызывала даже на суровых лицах улыбку восторга.
– Панове товарыство, – выдвинул Богдан Марыльку немного вперед, – вот вам и дитя нашего дорогого... – оборвал он речь, спохватившись, и добавил, бросивши на всех многозначительный взгляд, – родственница покровителя нашего, канцлера Оссолинского... Любите же ее и жалуйте: раз спасли от смерти, так и доставьте отцу либо дядьку в невредимости.
– Головы положим, пане атамане, а не дадим и волосинке пропасть! – зашумели казаки.
– Я, пышное лыцарство, и мой отец, – поклонилась низко Марылька и вспыхнула вся ярким полымем, – будем век помнить вашу ласку, а для меня это время, что бог мне судил провесть с вами, и эта славная одежа будут найлучшими воспоминаниями в жизни.
– Слава джуре! Слава пышной казачке! – замахали шапками запорожцы, приветствуя своего нового товарища гостя.
– Разумная головка, славная дытынка! – погладил дед по шелковистым кудрям Марыльку. – Садись вот сюда, возле меня, – моим внуком будешь, – усадил он возле себя счастливую от приема паненку, – и не побрезгай нашим хлебом солью... А что, детки, хорошего внука придбал? – обратился он к товарыству, добродушно покачивая головой.
– Писаного, что и толковать! – отозвались одни.
– Такого бы и вспрыснуть не грех, – улыбнулись лукаво другие.
– А что ж, коли след, так и след, – весело промолвил Богдан, кивнув на кашевара; несмотря на все желание скрыть свою трепетавшую радость, она пробивалась у него и в движениях, и в очах, и в улыбке. – Намучила ведь нас минувшая беда до знемоги, так можно казаку и подкрепиться чарчиной другой... да и нашим славным люлешникам, что посветили и голомозым, и нам, нужно тоже, братцы, воздать честь.
– Слава, слава атаману батьку! – воскликнули все и загалдели, оживленно жестикулируя и смеясь.
Выпили казаки по ковшу, по другому, закусили таранью да и закурили свои походные люльки.
– А ну, на весла, братцы! – скомандовал Богдан, становясь возле рулевого. – По моему расчету, должен быть скоро и берег, так нельзя доверять чайку одному ветру, а то, при тумане, может так шарахнуть о скалы, что и зубов не соберешь.
– И по моему, вот вот должен быть берег, – всматривался во мглу дед, – так, на меня, и парус убрать бы...
Время шло. Парус убрали. Гребцы осторожно гребли. Рулевой и Богдан зорко смотрели вперед. Дед со своим внуком стоял на носу и следил за волной.
– Стой! Берег! – крикнул неожиданно дед. – Волна пошла назад! Поворачивай впоперек и осторожно рушай!
Предостережение деда было в пору: через полчаса тщательных исследований дна и местности чайка наконец пристала к пустынному берегу; линия его, иззубренная обвалами, краснела и терялась в тумане; невдалеке, на плоской возвышенности, было разбросано несколько татарских саклей; некоторые ютились у самого моря.
– Смотри, не Хаджибей{136} ли? – пристально рассматривал дед этот поселок.
– Он и есть, – подтвердил Богдан, – не сгинула доля казачья! Лучшего места и придумать нельзя: и Очаков, и Кимбург позади, а до Аккермана{137} далеко... По Каяльнику так вверх и двинем... Уж коли бог на море помиловал, то суходолом доведет нас и до кошевого.
– Отчего не довести, доведет, – отозвался черномазый казак, – только коней чертма, вот что досадно.
– А собственные? – подмигнул дед. – "Пишкы немае замишкы".
– Да, – улыбнулся Богдан, – non habetur subaqua picho tarum debes!{138}
– А, вот только, – почесал дед затылок, – где мы поде нем войсковую добычу? Не зарыть ли где тут?
– Нет, диду, – ответил Богдан, – возьмем лучше с собой: нужно в Хаджибее купить одну или две арбы и коней, сколько найдется... Ступай ка ты, брат Черномазый, ты ведь по татарски добре маракуешь, возьми с собой еще кого для помощи, да переоденьтесь в басурманское, а то, как увидят христианскую одежду, так всполошаться и знать дадут.
– Я мигом, – почесал усердно грудь и спину казак, – а ну ка, Рябошапко, – обратился он к одному из товарищей, – отыщи нам важнецкую сбрую!
Переоделись Черномазый с Рябошапкой, при общих остротах и смехе, а через час, не больше, на берегу стояли уже две высокие двухконные арбы. В них были сложены наскоро припасы и захваченная добыча. Богдан предложил было и Марыльке сесть в арбу, но панянка решительно от этого отказалась и захотела, при общем одобрении, разделять с казаками все неудобства пути.
Окружив свои арбы, казаки под прикрытием тумана двинулись вверх, придерживаясь берегов длиннейшего озера Каяльника. Без всяких приключений, не замеченные никем, достигли они устья впадающей в озеро реки и сделали небольшой привал.
Сейчас были собраны из валежника костры, на них кашевары устроили на треножниках казаны, и вскоре в них закипел кулиш, разнося в чистом воздухе аппетитный запах подшкваренного сала. Живописными группами разлеглись на кереях казаки, смакуя и затягиваясь своими носогрейками.
Перед подвечерком казакам поднесено было по ковшу оковитой.
– Вспомянем, друзи, – сказал Богдан, – наших товарищей! Разметала их пригода и буря по морю... Уйдут ли от лиха? Так выпьем же за их долю да за то, чтобы послал бог нам, братьям, вместе собраться!
– Дай боже! – вздохнули все искренно и осушили ковши.
Усталые, голодные, подавленные роковою неизвестностью за судьбу своих собратьев, казаки принялись за кулиш и молча хлебали его своими ложками, поддерживая их куском хлеба.
– Кошевой, сдается, на Сарыколи, – не то спросил, не то заметил про себя среди общего молчания дед.
– Да мы туда и прямовать будем, обогнем Каяльник и туда, – ответил не глядя Богдан; он был погружен в глубокие думы и бросал исподлобья украдкой нежные взоры на восхитительное личико джуры, а тот уже успел завладеть общими симпатиями. Ловкое подыгривание и вместе с тем простота обращения со всеми красавца хлопца обнаруживали в нем тонкий житейский такт; бросаемые им Богдану изредка фразы дышали и теплотой, и кокетством, но не давали повода ни к какой подозрительности, тем более, что джура держался все время подле деда.
Улучив минуту после подвечерка, Марылька подошла тихо к Богдану и шепотом обратилась к нему:
– Исполнит ли тато мою просьбу?
– Все, что только в моей силе, – ответил горячо Богдан.
– Так вот что, мой дорогой спаситель: все может статься... на нас могут напасть... Так если это случится, то я умоляю пана: убей меня своею рукой, а не давай в полон; я не хочу больше... слышишь, не хочу больше переносить позора после встречи с моим татом... это невыносимо!
– О моя дорогая доня, дитятко милое! – произнес взволнованным голосом Богдан. – Но к чему такие мысли?
– Дело походное... Так убьешь меня, тато, если что?
– Никому не отдам тебя, верь! – промолвил торжественно Богдан и с чувством сжал нежную и тонкую руку.
К вечеру казаки подъехали к степному лесочку, гайку, за которым местность понижалась видимо к реке. Еще не доезжая до гайка, заметил Богдан движение каких то точек вдали, а потому и решил укрыться в леску, покуда не будет сделана точная рекогносцировка. Дед взял Черномазого и отправился на опушку осмотреть долину, пока еще не зашло солнце. Вскоре он возвратился и сообщил, что в долине, у реки, кто то стоит лагерем, по всей вероятности, татарский загон.
– Нужно в этом удостовериться, – сказал озабоченно Богдан. – Кто, Панове, пойдет на разведку?
(Продовження на наступній сторінці)