– "Прими нас, слуг твоих, в милость твоего царского величества и благослови, православный государь, наступить своей рати на тех, которые наступают на православную веру, а мы бога молим, чтобы ваше царское величество, правдивый и православный государь, был над нами отцом и заступником".
– Да... – воскликнул горько гетман, отложив с досадой грамоту, – на такое искреннее воззвание Москва молчит! Ну, положим, что там не хотели рисковать до Зборовской битвы, не ведая, в чью сторону фортуна наклонит весы. Но вот и слепая гостья протянула к нам руку, а Москва все думу думает. А если б она выставила за нас свои дружины, тогда б не посмотрел я ни на ляхов, ни на татар: не пустил бы ляхов в их здешние поместья – и порешил бы сразу с бедою поспольства.
Монолог взволнованного гетмана прервал джура, объявивший ему о приходе генерального писаря пана Ивана Выговского.
– Пусти! – оборвал его гетман и встретил вошедшего Выговского несколько раздраженно. – Ну что, пане Иване, ничего нового, утешительного?
Писарь посмотрел на своего гетмана несколько изумленно и ответил, протягивая подобострастно руку:
– Утешительное, ясновельможный гетман, может быть только после горя и бед, а над нами чересчур ярко светит солнце.
– И ты, ослепленный его лучами, не видишь даже собирающихся на оболони черных туч?
– Если бы были таковые, – улыбнулся загадочно писарь, – то при ясном дне они только краса. Нужно только иметь в запасе и буйные ветры, чтобы разогнать хмары, когда они станут заступать свет.
– Да, да, – заговорил словно сам с собою гетман, шагая по обширному покою, – о скоплении под рукой этих буйных ветров нужно подумать; хотя эти ветры часто не разгоняют, а еще нагоняют тучи, да и вообще к тихому пристанищу не ведут. Народ истомился в борьбе, обнищал, извелся...
Каждая семья, заметь себе, не досчитывается какого нибудь кормильца. Два года поля не обсеменялись, хлеба нет в запасе, может наступить голод, а при нем вся эта военная добыча окажется ничтожной... Что, написал ты, пане, к уграм, чтоб отпустили нам хлеба? – остановился гетман перед Выговским.
– Написал, – отвечал тот, – и к ясному князю Ракочи, и к мультанскому господарю, да еще послал закупщиков и в Львов: там есть достаточно запасов. Скоро ожидаю известий.
– Да, торопись... Зима вот вот... А с зимою то и начнет гвалтовать голод.
– Пришло еще от ясного князя канцлера письмо, – продолжал деловым тоном секретарь гетмана. – Именитая шляхта домогается, чтоб к весне ей было дозволено приехать и начать хозяйничать в своих поместьях. Некоторые даже просят обеспечить им переезд со своими командами и зимою, так как зимою же соберется, по всем вероятиям, и сейм.
– Ох, эта именитая шляхта со своими поместьями! Вот где она у меня сидит! – ударил себя гетман по затылку и, опустившись в высокое кресло, стал усердно тереть рукой лоб. – Ишь как торопятся, чертовы дети, да еще с командами, чтобы снова затеять бесчинства. Нет! Теперь годи! Урвалась нитка! Не допущу я их команд, – раздражался все больше и больше гетман, – да и народ не допустит: задаст снова панкам такого духопелу, что и манаток не успеют собрать!
– Да, народ теперь словно дикий конь без узды, – заметил, покачав головой, Выговский, – уж если они наших, православных панов не допускают в местечки, то что будет с поляками?
– Ох, есть ведь, пане Иване, и наш брат значной на манер шляхты, так тут и диву даваться нечего, а чтобы к весне пустить сюда шляхту, если не с командами, то хоть с жидами, так этого пусть и в думу себе не берут. Эх, обидели мы в Зборовском договоре посполитый люд, который помогал нам щыро!
Выговский пожал в недоумении плечами и хотел что то возразить, как в это время отворилась бесшумно боковая дверь и в кабинет вошла, разливая благоухания, молодая гетманша Елена.
– Я не помешала панству? – обратилась она с очаровательною улыбкой к гетману и Выговскому. – Прости мне, мой ясный круль, если... да, то я уйду, – остановилась она в покорной и грустной позе.
– Нет, чего же, – ответил Богдан, – секретов сейчас нет: твое мнение может иногда и пригодиться, особенно если речь идет о польских магнатах...
В последнее время отношения и чувства Богдана к своей жене стали раздражительными и изменчивыми до полной противоположности: то он чувствовал к ней неотразимое влечение и был нежен, то сваливал на ее голову все неудачи, все невзгоды, все вопли своей совести, и в такие минуты был груб с ней и высокомерен, то вдруг ревновал ее ко всем или допекал прошлым.
– Бог с ними, – вздохнула печально Елена, остановив на Богдане свои синие, словно просящие пощады глаза – я пришла к своему славному повелителю, чтоб оторвать его от неустанных и чрезмерных трудов. Ведь гетман вот третий уж месяц не отрывается от этого стола: ни придворные развлечения, ни охоты, ни герцы в последнее время его не занимают. Ведь так же можно известись, не правда ли, пане Иване?
– Так, так, найяснейшая пани, – поклонился Выговский, – его гетманская милость чересчур принимает все к сердцу. Вот хоть бы судьбу этой голоты...
– Ах, Езус Мария! – пожала плечами Елена.
Богдана покоробил этот жест, и он, желая переменить
тему разговора, спросил быстро у Выговского:
– А что, от московского царя нет вестей?
– Нет! – развел руками Выговский.
– Ах, оставьте, оставьте, оставьте эти государственные справы! – заговорила кокетливым и капризным тоном Елена. – Какая радость в Москве? Из одной неволи в другую? Можно найти лучшую долю. Только не об этом речь. Поедемте сейчас, панове, в Суботов, и детей возьмем; я задумала сделать из него райский уголок для нашего велетня тата, где бы он мог отдыхать. Созвала туда мастеров, так нужно посоветоваться. Поедем, мой цяцяный, мой любый, – поцеловала она горячо Богдана в голову.
– Пожалуй, – улыбнулся приветливо гетман, – поедем, здесь недалеко, и я не помню, когда уже и был там.
– Поедем, поедем! – вскрикнула детски радостно Елена и хотела было выйти для приказаний из комнаты, как в это мгновение в кабинет вошел дежурный есаул и доложил торжественно:
– Посол его царского величества боярин Пушкин изволил прибыть с грамотами к его гетманской милости {448}.
В том же кабинете, только за другим, накрытым роскошною персидскою шалью, столом сидел гетман с своим важным именитым гостем. На столе стояли, как водится, золотые объемистые кубки и два пузатых жбана на серебряной кованой таце. Царский посол, боярин Пушкин, был одет в дорогой, расшитый золотом и опушенный соболем, с высоким стоячим воротником кафтан шубу, из под которого виднелось глазетовое полукафтанье – ферязь; у левого бока висел у него широкий меч кладенец. Молодое, свежее лицо посла было красиво оттенено русой кудрявой бородкой, синие глаза искрились удалью и огнем, но выражение его в данное время было до того надменно и недоступно, что можно было назвать его жестоким, и это портило впечатление. Словно сфинкс, неподвижно и величаво сидел на золоченом кресле посол, сознавая свое высокое представительство.
Гетман тоже с благоговейным вниманием читал царскую грамоту. В ней между прочим стояло следующее: "Хвалю тебя зело за желание стать со твоими черкасы под мою высокую руку, но упоминаю, что еще при отце моем, царе Михаиле Федоровиче, был учинен с Польшею мир, чего ради наступать нам войною на литовскую землю не довлеет. А буде королевское величество тебя, гетмана, и все войско Запорожское учинит свободными без нарушения докончания с нами, тогда и мы, великий государь, тебя, гетмана, и войско Запорожское пожалуем своей милостью, велим вас принять под нашу царскую руку".
Богдан тяжело вздохнул, почтительно приложился к царской подписи и положил бережно перед собой царскую грамоту; Пушкин наблюдал с высоты своего величия за гетманским обращением с этим посланием и остался, видимо, им доволен.
– Итак, – заговорил наконец с тяжким вздохом Богдан, – православный царь государь, дидыч русской земли, отринул наследие предков своих – святой град, откуда воссияла нам вера, отринул матерь городов русских со всеми исконными странами, городами и весями, с Червоною Русью и Галичем, отринул все это от своей опеки и отказал в помощи угнетаемому родному народу, проливающему свою кровь за воссоединение с братьями, за поруганный православный крест!.. О, тяжелым ударом упадет это царское жестокое слово на сердца, возносившиеся к нему с надеждою и любовью!
– Сердце царское в руцех божиих, – ответил покрасневший до корня волос Пушкин, – и никто же да судит его волю, разве бог! Докончанья с поляками нам поломати не след, а и рати его царского величества и самодержца давать тебе, яко мятежному противу короля холопу, было негоже. Ино дело, коли твою гетманскую милость уволит его королевское величество, тогда уповай и на царскую милость.
– Ясный боярин и преславный посол, – улыбнулся гетман печально, – есть у нас пословица: "Нащо мени кожух, як зима мынула?" Эх, горько мне это все, невыразимо горько, боярин! И за свой народ болит сердце, да и вашего, московского, жаль! Слепы вы и не видите, какую господь оказывает вам милость, что приводит к соединению братьев, а вы пренебрегаете лаской божией... Смотрите, чтоб не раскаялись!
– Мне и слушать то твоих речей негоже! – загорячился было Пушкин.
(Продовження на наступній сторінці)