– Ну, да на этот раз ничего, здесь он, дьявол, теперь уж не уйдет от меня. Одначе что за пышная фигура! – продолжал Кривонос, отступая на шаг и любуясь своим другом. – Фу ты, черт побери! Не берет ни огонь, ни вода, ни порох. Князь, да и только, хоть квитку пришивай.
Чарнота бросил быстрый, пытливый взгляд на Кривоноса, но в это время раздался громкий возглас Ганджи:
– А что ж, когда на ляхов, батьку? Товарищи присоединились к остальным старшинам. Ей богу, веди хоть завтра, – продолжал с азартом Ганджа, – так уж чешутся руки задать им доброго прочухана! Надоело уж в играшки играть.
– Го го, какой ты скорый! Так и без передышки готов! – усмехнулся Богдан.
– Да что там отдыхать, успеем отдохнуть и после, в могиле, – ответил удало Ганджа, – а покуда еще надо на этом свете нагуляться вволю, чтоб и чертям было страшно в пекло принимать!
– Да не бойся, друже, там теперь и места нет, – улыбнулся своею широкою улыбкой Кривонос, – все куточки позанимали ляхи!
– А правда, батьку, крышили мы их добре! – воскликнул весело Нечай.
– Что говорить, досталось подлым латынянам немало, – заметил и отец Иван.
Он был одет теперь в жупан и высокие сапоги, в смушевой шапке на голове, как у всех других старшин; у пояса его болталась сабля, а за поясом торчали пистоли, только густая коса, которую отец Иван не хотел обрезать, обличала его сан.
Разговор перешел на рассказы о последних событиях, о взятии городов и народных восстаниях.
– Ну да и ты ж, батьку, славно надул комиссаров {411}, – воскликнул оживленно Нечай, – и голова же у тебя, гетмане, что ни говори, а во всей Польше не сыщешь, такой!
– Верно! Верно! – подхватили все.
– Видите ли, дети, – усмехнулся тонко Богдан, – они задумали обмануть меня; а пан Кисель – лисица добрая, ловко пробирается, да только не умеет следов заметать. Ну, когда увидел я это и говорю: "Добре ляхи, мосцивые паны, воевать так воевать, а коли дурить, так хоть и дурить, только посмотрим, кто кого передурит?" Хотели это они меня лыстами усыпить да на безоружного со всем войском напасть. "Что ж, – говорю я, – коли панам такие штуки можно чинить, так козаку сироте и бог простит", да и стал с ними на той же дудке играть; вот как узнали они, что я подле них уже со всеми силами стою, так так чкурнули, что хоть на крылах, да и то бы не догнал!
– Ха ха ха! – разразились громким смехом все присутствующие. – Припекло!
– Одежду, верно, по дороге скидали, чтоб легче коням было! – воскликнул отец Иван.
Шутки и остроты закипели снова.
– Ну, Ганно, любая моя, – обратился к Ганне Богдан, – собрались мы все снова хоть не под одной стрехой, так под одним наметом, прикажи же подать нам доброго меду. Завтрашний день – что бог даст, а сегодняшний еще наш. Так проведем же его с честным товарыством так, чтобы любо было хоть на том свете згадать.
Ганна вышла, и через несколько времени в палатку вошли козаки с наполненными блюдами, с серебряными ковшами, кувшинами и кубками. Вино и еда еще больше оживили всех. Всюду слышались веселые тосты и пожелания; передавались подробности о положении польского лагеря, о ссоре Иеремии с Заславским. И радость встречи, и уверенность в правоте своего дела и в своих силах подымали настроение всех. Богун не отходил от Ганны; он рассказывал ей о своих победах и приключениях, и Ганна слушала с наслаждением все его рассказы и разговоры старшин; все время не отводил он восхищенных глаз от лица Ганны; с этим новым выражением она казалась ему еще прекраснее, еще дороже.
Наступил уже вечер, и в палатку внесли зажженные шандалы (канделябры), когда в лагере послышались снова громкие крики и возгласы тысяч голосов.
– А кто б это был? Сдается, уже все собрались, – встрепенулся Богдан.
– А так, батьку, – ответили полковники, и взоры всех устремились с нетерпением на вход палатки. Прошло несколько минут, шум рос и приближался, а вместе с ним росло и любопытство, и нетерпение всех. Но вот кто то сильно отдернул полу, и у входа в палатку остановился широкоплечий, статный молодой козак. С секунду все с недоумением смотрели на него.
– Да неужели же не признаешь меня, гетмане батьку? – произнес звонким молодым голосом прибывший.
– Тимко! – вскрикнул гетман и бросился навстречу к вошедшему.
Все кругом поднялись. На пороге действительно стоял Тимко.
– Да как же ты вырос, каким лыцарем стал! – говорил в восторге Богдан, обнимая сына.
– Верно, верно, – шумели кругом козаки, обступая Тимка, – ай да Тимко, ай да гетманенко! И не узнать его!
И действительно, трудно было узнать теперь Тимка: из неуклюжего подростка вышел стройный, красивый козак. Долгое пребывание при ханском дворе придало всем его манерам какую то своеобразную красоту; лицо его дышало молодой удалью и задором; небольшие черные усы покрывали резко очерченную губу. Все обступили Тимка и все наперерыв спешили почоломкаться с ним.
– И Ганна здесь! И Богун! И Ганджа! – повторял Тимко, здороваясь по очереди со всяким. – Эх, братчики, друзи мои! – восклицал он радостно. – Да и соскучился же я за краем своим да за вами за всеми, ну, вот как самый последний черт за пеклом!
– А помнишь, Тимоше, как ты со мной еще в Суботове бить ляхов собирался? – спрлшивал его Ганджа, поглаживая с любовью широкой ладонью спину своего воспитанника. – Ну, теперь покажи им свою науку!
– Покажем, покажем! Дай срок! – отвечал весело Тимко.
Воспоминания, вопросы, ответы посыпались один за другим.
Когда первый восторг встречи прошел, Богдан усадил подле себя Тимка и стал его расспрашивать о действиях и намерениях хана.
Тимко сообщил, что хан переправился уже через Днепр с ордою, а с ним прибыло сейчас четыре тысячи татар с Карабач мурзою во главе.
– Ну, панове товарищи, так вот что: слушать моего наказа, – произнес Богдан, подымаясь с места, и все поднялись кругом. – Татар мы ждать не будем, – готовьте войско. Идите же по своим частям, – на утро всем отдам приказ.
Еще белесоватый осенний туман лежал густым покровом над окрестностями, когда в лагерь прибежали козаки со сторожевых постов.
– Гей, панове молодцы, козаки запорожцы, вставайте скорее, ляхи показывают охоту начинать битву: вызывают на герц удальцов! – кричали они, пробегая по всем направлениям.
В одно мгновение всё всполошилось в лагере.
– На герц! На герц! – раздались кругом одушевленные возгласы.
Козаки бросились седлать своим лошадей, осматривать оружие. Между тем от палатки гетмана побежали во все концы лагеря гонцы с приказом полковникам собираться немедленно к гетману. Через полчаса все уже стояли в палатке Богдана. Лица всех были серьезны, сосредоточенны, важны; в сдержанных движениях виднелись затаенное нетерпение и лихорадочная жажда поскорее сразиться с врагом.
Посреди палатки стоял Богдан с гетманскою булавой в руке.
– Панове полковники, – обратился он ко всем торжественным и повелительным голосом, – враг показывает охоту сразиться. Настало нам время постоять за себя; это не Корсунское сражение, – на нас наступает вся Польша. Помните все: победят нас здесь ляхи – мы пропали навеки, победим мы – тогда в руках наших и наша воля, и все наши права. Нет с нами татар, но это еще лучше, – мы должны показать им, что можем победить и сами.
– Покажем, гетмане, не бойся, живыми не уйдем с поля! – ответили сурово полковники.
– Верю и знаю. Так слушайте же моего наказа, и чтобы никто не отступал от него ни на один шаг. Сегодня только забавка, а в битву не вступать; проморим ляхов до завтра, они будут думать, что мы затеваем что нибудь ужасное, и посбивают прыти. Ты, Кривонос, отправься, когда стемнеет, в засаду, в тыл ихнего лагеря, но не трогай их сегодня, а завтра ударим сразу с двух сторон; да смотри, не натыкайся на Ярему, будет еще час.
– Гаразд, батьку! – поклонился Кривонос.
– Возьми с собой еще Вовгуру и Небабу. Теперь, панове, – продолжал он, обращаясь к остальным полковникам, – на брод наш наступают князь Корецкий и Осинский с своими отрядами.
При этих словах Богдана Чарнота весь вспыхнул.
– Прости меня, батьку! Дай разделаться с ним! – произнес он поспешно.
Кривонос бросил на своего друга изумленный взгляд.
Слишком горячий тон восклицания Чарноты не ускользнул и от Богдана; с минуту он подумал, но затем отвечал:
– Хорошо, ступай, только помни одно: не вырываться в поле; если не словишь сегодня – завтра успеешь словить.
– А меня хоть на герц отпусти, гетмане! – вскрикнул удало Ганджа.
– Ну, поезжай, только не зарывайся, – согласился Богдан, – помни, что для завтра все нужны. Теперь же вот что, панове, – продолжал он, – мне нужен один человек, и умелый, и отважный, и такой, для которого жизнь не была бы уже дорога. От него будет зависеть всё наше дело.
– Бросай жребий, батьку, не обидь никого! – заговорили сразу все полковники, обступив Богдана.
– Нет, панове, – произнес в это время чей то грубый, суровый голос, и поп Иван выступил вперед, – дозвольте мне слово сказать.
Все кругом замолчали.
(Продовження на наступній сторінці)