– Быть может, хлоп врет, – бросил небрежно Ярема и заходил по палатке, потирая рукою лоб, – но если нет, – вскинул он гордо головой, – то нам тем паче нужно поторопиться разметать по полю эту рвань, не дать схизм ату увеличить ею свои скопища.
– Но, ясный княже, – отозвался Броневский, – Кривонос, видимо, удаляется со своим табором к югу.
– Уже даже не видно, – подтвердил есаул.
– А, тхор! – выкрикнул Ярема и бросился было к выходу, но ему заступил дорогу Корецкий.
– Неужели же решится князь, – заговорил он встревоженным голосом, – оставить это укрепленное место с Константиновом и броситься в степь за этим цвейносом? Ведь кроме Хмельницкого мы можем попасть между отрядами Морозенка и Чарноты; они тут близко; смею князя заверить: мы очутимся среди трех огней.
– При том же люди наши страшно изнурены, – добавил Осинский.
– И припасов нет, – заявил смело Броневский, – разве распорядится князь пополнить их из Константинова.
Ярема остановился и задумался.
– Я полагаю, княже, – обратился к нему вкрадчиво пан Осинский, – нам лучше всего сняться немедленно с лагеря и поспешить в Глиняны, соединиться с коронными силами и тогда уже ударить на врага.
– То есть пан предлагает, – повернулся к нему резко Ярема, – чтобы я склонил свою булаву перед мальчишкой, буквоедом и откормленною тушей?
– Да, князь прав, – вздохнул глубоко Корецкий, – но благо ойчизны...
– Она меня отблагодарила за мои заботы о ней!
В это время в палатку вошел оруженосец князя и, поднесши ему на золотом блюде толстый пакет, заявил, что его привез посол от князя Заславского.
– От князя Заславского лыст! – воскликнул Ярема, взглянув на герб привешенной печати, и с нескрываемым удовольствием начал читать письмо.
При слове "лыст" Корецкий вспомнил о своем письме, только что полученном, и начал его искать по всем карманам, в шлеме, за поясом, забыв, куда он его второпях сунул.
– Панове, – возвысил голос Ярема, пробежавши быстро письмо, – князь приглашает меня, признавая превосходство моих боевых знаний и военной доблести, сделать ему честь присоединиться к коронному войску, но в приглашении своем опирается на постановление сейма, а потому вот какой будет от меня ответ князю... Передай, пане, послу, – обратился он к своему есаулу, – что я благодарю князя за его лестное обо мне мнение и извиняюсь, что не могу отписать; в походе у меня нет ни чернил, ни пера, а потому я только и могу чертить мечом да писать кровью. Если же князю действительно дорого благо отчизны, то пусть потревожит свою пышную фигуру и явится сам ко мне для улажения переговоров: он де моложе и подвижнее меня, без сомнения.
Есаул молча вышел; все встревоженно переглянулись.
XLV
– Князь благороден, – заговорил Осинский, – и простит в такую минуту тех глупцов, которые его оскорбили; отчизна протягивает к нему свои окровавленные руки.
– Они ее сыны, – прервал сухо Ярема.
– Чем же виновата мать? – попробовал тронуть князя Броневский.
– Да мы и не имеем права ослушаться гетманов, – добавил строго Осинский. – Они давно призывали меня и князя Корецкого. Мы только через Кривоноса несколько отклонились от пути.
– На бога, на бога, княже! – завопил в это время Корецкий, пробежавши свое письмо. – Поспешим все к Заславскому и тогда ударим, изловим всех гайдамаков! Мне пишут здесь, – потрясал он рукою с письмом, – мне пишут, что Корец мой отстояли, но что жену мою, мою драгоценнейшую жемчужину, мою несравненную Викторию, – говорил он слезливым, задыхающимся голосом, – захватил в плен этот разбойник, этот зверюка Чарнота. Гризельда успела еще раньше удалиться в Збараж... На бога, на всех святых, молю я князя сейчас же ехать, присоединиться...
– Чтоб искать княгиню? – улыбнулся презрительно Вишневецкий. – Но егомосць слыхал же и сам заверял, что Чарнота здесь. Так останься, справимся.
– Нет, нет, не могу! – замахал рукою Корецкий.
– Как знаешь! – ответил надменно Ярема. – Я сам остаюсь здесь и вас, панове не удерживаю. Счастливого пути! – поклонился он вежливо, но жестом пригласил гостей оставить его палатку.
Собрав торопливо свои дружины, Корецкий и Осинский оставили лагерь Вишневецкого, направляясь в противоположную сторону от Кривоноса – через Случь к Глинянам. Но не прошло и двух часов, еще далеко до захода солнца, прилетел к князю гонец от отступивших с ужасным известием, что Кривонос напал на них при переправе через Случь и что они молят князя выручить их из отчаянного, безнадежного положения... Если б это не был ненавистный ему Кривонос, осмелившийся схватить князя за горло, быть может, не двинулся бы и с места Ярема, а предал бы виновных их участи; но одно имя этого волка, этого шакала, снова появившегося дерзко с неожиданной стороны, растравило в княжьем сердце лютость и бешенство. Он полетел со своими эскадронами на выручку осажденных, но не застал уже там Кривоноса, успевшего нанести чувствительный разгром двум отрядам и вовремя удалиться, а наткнулся лишь на небольшую козачью ватагу, прикрывшую, очевидно, отступление Кривоноса, и истребил ее всю.
Исполнивши рыцарский долг и дождавшись, пока уцелевшие отряды Корецкого и Осинского благополучно переправились через Случь, Ярема, не удовлетворенный в злобе, возвратился поздно ночью в свой лагерь. Возвратившись, он велел привести к себе немедленно Половьяна.
Приволокли этого связанного мученика перед княжьи грозные очи; у козака, видимо, начиналась горячка: воспаленные глаза его мутно глядели, тело тряслось в леденящем ознобе, ноги подкашивались.
– Так ты говоришь правду, собака? – подскочил к нему с пеной у рта князь и ударил козака кулаком наотмашь в висок. – Если бы был приказ от вашего песьего гетмана, так разве осмелился бы Кривонос нападать?
Не выдержал княжеского удара истерзанный пыткой козак и грохнулся на землю, а Ярема, не помня себя от бешенства, стал в исступлении его бить и топтать каблуками, взвизгивая хрипло:
– Так такой твой незрадный язык, такой? Гей, слуги! Вырвать его с корнем у этого пса!
Навалились на несчастного, истерзанного козака два ката; один, насевши на его грудь, стал раздирать ему рот, а другой, захвативши глубоко клещами язык, начал его выворачивать...
Сам князь, казалось, не мог выдержать этой потрясающей душу картины и, закрыв ладонью глаза, крикнул дрогнувшим голосом:
– Возьмите его отсюда! На палю, скорей!
Прошло десять дней; за это время Иеремия окопал и укрепил свой лагерь, снабдил его из Константинова провиантом, обеспечил постоянное сообщение с городом и пополнил убыль хоругвей прибывавшею к нему шляхтой из окрестностей и даже из дальних львовских сторон, ближайших к главному сборному пункту коронного войска; несколько важных панов даже прямо отделились от коронного войска и прибыли к Иеремии со своими командами, прося его принять их под свою булаву. Последнее обстоятельство очень тешило князя и даже отчасти смиряло подымавшуюся из тайников его сердца неутолимую горечь.
Показаниям Половьяна князь не придавал теперь уже никакого значения, убеждаясь с каждым днем в том, что тот умышленно лгал С' целью испугать его, князя, и заставить выступить из Волыни.
Рассылаемые князем ежедневно разведчики не приносили никаких вестей о Богдане, и это заставило Вишневецкого думать, что Хмельницкий сидит еще в Белой Церкви. Но не это обстоятельство бесило Ярему, а бесило его то, что и Кривоноса след простыл, словно провалился козак со своими полками под землю. Князь и остался под Константиновом, помимо нежелания соединиться с Заславским, главным образом потому, что рассчитывал во всяком случае выследить и. затравить неотомщенного врага. Но время проходило, бездействие начинало утомлять князя, а полное отсутствие каких либо вестей нагоняло и на закаленных воинов Иеремии какой то беспричинный страх. Несмотря на строгость дисциплины, некоторые хоругви уже подымали ропот, жалуясь на то, что их держат вдали от помощи, во враждебной стране и что в один прекрасный день они могут быть окружены в десять раз сильнейшим врагом.
Таким образом, потеряв надежду отомстить Кривоносу, князь уже решил было двинуться со своим отрядом к Збаражу, где находилась его супруга. Хотя Збараж и представлял из себя неприступную крепость, князь был неспокоен за свою горячо любимую Гризельду, тем более, что не получал от нее никаких писем. Но накануне предположенного выступления в поход пришли к нему верные вести, что Корецкий и Осикский встретили на половине пути коронных гетманов и, соединившись с их силами, подвигаются сюда, к Константинову. Это заставило князя отложить свое намерение и дождаться хваленых пресловутых вождей, дождаться не с тем, чтобы подать им покорно руку примирения, а с тем, чтобы в виду их уйти к себе в Вишневец или Збараж и оттуда, из за неприступных стен да несокрушимых башен, смотреть, как эти новые спасители отчизны будут справляться с Хмельницким.
(Продовження на наступній сторінці)