– Знахарка у нас добрая, – заметил, набивая люльку, Кожушок, – можно сказать – важная знахарка.
– Змииха? – вскинул бельмом Пучеглазый, отправляя в рот кусок сала.
– Эге ж! – начал рубить огонь Кожушок.
– Уж как ли, мои други, не важная? – отпил оковитой Вовгура и потянулся тоже за салом. – Коли я уже надумал было совсем пропадать, рука колода колодой, хоть отруби ее. Ну, а что козак без руки, да еще без правой? Тьфу!.. А до того еще трясця трясет. Погнался я за каким то чертякою из яремовского пекла, размахнулся дубиною, а он и упади мертвым раньше со страху, я за дубиною раза два окрутнулся, да и угодил как то за нее плечом. Треснула кость, рука другим концом совсем из гнезда выскочила и повисла. Ну, бабуся каким то зельем да отшептываньем сейчас же это трясця прогнала, а потом распарила добре плечо, привязала до столба руку и давай тянуть, возжей тянет за руку, а коленом прет в плечо. Прет, прет, да как встряхнет, аж кость затрещит, ну, и вскочила таки в свое место. Ловкая знахарка! Теперь уже скоро и саблей буду орудовать.
– Само собою, – сплюнул Кожушок, – ну, отдохнешь еще у нас, пока не станешь этой рукой бить наотмашь.
– И то уже дармового хлеба заел, – вздохнул Вовгура, – пора и честь знать, да пора и до лесу, и в степь час за дело браться, час до батька атамана... Где то он теперь? Лихо ведь, братцы, не стоит, а расползается.
– Да у нас ничего себе, – встряхнул спиной Пучеглазый.
– Разве у вас целый свет застрял? – встрепенулся Вовгура, сверкнув огненным взглядом. – А что творится в Жаботине, в Смелой, в Глинске, да и во всем старостве? А за Днепром этот антихрист Ярема разве не выжег дотла, не истребил до грудного младенца Жовны, Чигрин Дуброву, Ляленцы и Погребище?.. Разве по всей его Вишневеччине не ругаются над нашей верой святой? Разве не стоит стон, не раздается плач от края до края? Так неужели этот вопль не тревожит вас в вашем гнезде? Или вы думаете, чтоб он до вас не дойдет? Дойдет неминуче! – голос у больного сразу окреп и звучал благородным и скорбным раздражением.
– Это верно! – заскреб себе пятерней затылок бельмоокий.
– Ох ох ох! Прости, господи, наши согрешения и яви свою божескую милость! – неожиданно произнес взволнованным голосом евший до сих пор молча прохожий,
– Вот оно у кого вырвалась правда! – обернулся быстро Вовгура.
Кожушок и Пучеглазый тоже изумленно переглянулись между собою и засуетились.
– А откуда, добродий? Подседай, пане брате, к гурту!
– Спасибо, братцы, – подошел несмело прохожий.
– Подкрепляйся, земляче, чем бог послал, – налил один оковитой, а другой придвинул сало.
– А что, и у вас, видно, невесело? – спросил больной; глаза у него горели, точно угли, взволнованное лицо покрывалось румянцем и оживлялось кипучею энергией.
– Господи! Да такого пекла, какое в Брацлавщине у нас завелось, так и на том свете немае! – махнул прохожий рукою. – Были мы вольными – подманули нас паны и запрягли в ярма... Стали мы их быдлом; потом насели на нас еще больше экономы да пидпанки, а теперь нас отдали с головою в руки корчмарей и издевается же над нами невира! И земли, и худобу, и хату, и церковь – все поотбирали, и за все еще плати: и за службу божу, и за то, что по дороге идешь, и за то, что печь затопил, и за то, что голодная дытына коленце молодого тростника себе вырвет в болоте... Ей богу! А не то бьют до смерти, вешают нашего брата, и нема нам ни суда, ни защиты!
– Что же вы их не перевешаете? – ударил Вовгура по столу кулаком.
– Пробовали, – опустил глаза прохожий, – еще хуже выходило.
– Так, так, – отозвался Кожушок. – Вон и у нас сколько сел дарма пропало!
– Не дарма! – привстал больной. Грудь его вздымалась, глаза искрились, сжатые кулаки искали врага. – Еще за эти села попадет и панам! Ох, ударит час, и с этого клятого падла сдерем шкуры себе на онучи, хоть и поганые с падла онучи, да зато – гоноровые!
– Эх, коли б то так! – вздохнул Кожушок.
– Силы то у них больше! –заметил прохожий.
– А сила солому ломит! – покрутил головой Пучеглазый.
– Сила? – стремительно двинулся к другому концу стола Вовгура, придерживая левою рукой правую, чтобы она не качнулась слишком, – вот, поглядите, – он захватил из стоявших там мисок с зерном в одну руку полную горсть жита, а в другую – щепотку пшеницы, – ну, вот жито, а вот пшеница... Если я сверх жита высыплю эту пшеницу, то распознать ее можно?
– Атож! – отозвался Кожушок.
– Гаразд! А ну, найди мне теперь эту пшеницу, где она делась? – и больной встряхнул горстью и, раскрывши ее, показал зерно заинтересованным слушателям. – Одно жито!
– Ну, и ловко! – захохотал Пучеглазый, толкнувши локтем Кожушка; даже мрачный прохожий одобрительно улыбнулся.
– Только дружно да разом взяться за колья, так ихнего и следа не останется! – шепотом закончил Вовгура.
В это время послышался на дворе необычайно тревожный крик Ривки: "Шмуль, Шмуль! Ким а гер! Скорей, шнелер!"
За мгновение перед этим прилетел из Чигирина к ней на коне родич и сообщил страшную весть. Прибежал Шмуль, услыхал эту весть и затрясся... На гвалт родителей подбежали дети и подняли с своей стороны вой... Между воплями, взвизгами и целыми потоками еврейской речи слышались только: "Ой вей мир, мамеле, тателе! Ферфал, ферфал!"
– Слышите, братцы, завыли! – всполошился Кожушок. – Уж не беда ли?
– Може, повесили ихнего родича, – подмигнул Пучеглазый.
– На погибель им! – мрачно заметил больной.
– А ты куда собрался?
– В Диброву... к знахарке, – и он, мотнув головою, вышел.
– Что мы делаем, вей мир? – заметалась Ривка. – Хоть поковать.
– Ой ой ой, ферфал! – вошел, шатаясь, в корчму Шмуль. – Люди добрые, идите! Я не могу, ферфал! Ведь я для вас все на свете... я как батько.
– Го го го го! – расхохотался от души Пучеглазый.
Другие покачали лишь головами.
С раннего утра на рундуке крылечка, выходящего в сад; сидела Елена и вышивала какую то мережку; Оксана сидела ниже ступенькой. Много за эти три дня, после отъезда Богдана, передумала, перетревожилась наша красавица, много она пережгла сил в душевной борьбе. Богдана ей почему то вновь было разительно жаль, – влекли к нему его благородные порывы, его геройская доблесть, а с другой стороны манила ее неотразимо жажда власти, ореол блеска и роскоши. Под конец она до того измучилась в этой борьбе, что ей уже лучше было отдаться на волю судьбы, чем думать о ней, напрягать истомленные силы...
– Да, не думать, не думать ни о чем, – шептала она, – не то не пережить этой пытки! – И Елена кинулась к детям: с старшими бралась за хозяйство, с Андрийком говорила нежно, тепло, Юрку рассказывала сказки, к няне ласкалась, у Оксаны вышиванью училась; и все это с нервною стремительностию, с болезненным возбуждением. Но прошел день, другой – ничего чрезвычайного не случилось, и ее нервы начали не то что успокаиваться, а раздражаться еще новою досадой, что болтовня и хвастливые обещания этого нового обожателя оказались лишь пустоцветом и напрасно наполнили ее сердце тревогой.
Вошла Катря с Оленкой.
– Сегодня, сестричко, у дида собирают баштан, так хотелось бы поехать, день славный.
– Это возле пасеки? – спросила Елена.
– Нет, не у нашего дида, – подбежала оживленная Оленка, – а у Софрона, за Тясмином, под дубиною... там так славно... насобираем опенок. Поедем!
– Поезжайте, поезжайте, мои любые... С кем же?
– Да с Софроном же, – перебила вновь Катрю Оленка, – его подвода за брамою ждет.
– Воловая? – протянула Елена. – Ну, и поезжайте.
– Ия поеду, и мне хочется, – ухватился за Катрю Юрко.
– Что ж, возьми и его... день действительно теплый, – поцеловала Елена Юрка.
А ты не поедешь? – ласкалась Катря. – Конечно, не на волах... а в повозе... или верхом бы с Андрием...
– О! И вправду было б хорошо! – встрепенулась игриво Елена, но сейчас же замялась. – Нет, неудобно всем кинуть господу... Да и, признаться, – добавила она интимно, полушепотом Катре, – не мило мне ничто, пока не вернулся наш тато... все думки о нем... не сходила бы с этого места: отсюда видна вон за млынами гребля, а по ней ему ехать...
Оксана взглянула на нее подозрительно и подумала: "Ишь как поет!"
– Ох, бедный, родненький таточко! – вырвалось грустно у Катри, и она, бросившись на шею Олены, прошептала: – И ты, голубочка!.. Ну, так едемте, детки, – подхватила она Юрка, – а то дид Софрон будет сердиться...
– Поеду и я, Катрусю, – встала было Оксана.
– И тебе хочется, моя любко? – смешалась Катря, – только как же панну оставить одну?
– Натурально, мне одной здесь неудобно, – сухо заметила Елена, – да и что это за гулянье в будни? Нужно работать...
Оксана закусила язык и села.
– Ну, так гайда ж, гайда! – закружилась Оленка, и все выбежали с шумом на дворище.
(Продовження на наступній сторінці)