Тимко между тем бился в Молдавии как лыцарь, с переменным счастьем, но, окруженный подавляющими силами, должен был запереться в Сучаве. Хмельницкий с сильным войском двинулся на выручку сына. Узнав в дороге, что Тимко убит при вылазке, оказав чудеса храбрости, гетман разорвал на себе кунтуш от горя и зарыдал. Эти слезы велетня потрясли всех, а наиболее Ганну; но она не могла ничем утешить беспросветную скорбь своего боготворимого мужа. Только один предсмертный призыв погибающей родины мог вернуть гетману энергию.
Узнав про неистовства Чарнецкого и про движение короля, он сам со всеми своими силами поворотил к Жванцу, направляя туда же и союзника своего Ислам Гирея.
Позиция поляков под Жванцем, среди болот с одной стороны и оврагов с другой, была крайне невыгодна и опасна. Хмельницкий воспользовался этим и обошел польский лагерь с двух сторон. Поляки, узнав об этом, пришли в смятение и, забыв дисциплину, вздумали было уходить. Могло повториться пилявское позорное дело; но король обратился к хану и купил его снова. Хан заключил самостоятельный мир с королем, а Богдану посоветовал отдаться на монаршую милость, угрожая в противном случае ударить вместе с королем на бунтовщика.
К довершению всех зол орды татарские по силе выговоренного в договоре права бросились во все концы Украйны для грабежа и убийств; и запылала облитая кровью родная земля, застонала, забилась в агонии смертной, облеклась в полог черного дыма, как в траурный саван. А бандуристы запели ей похоронную песнь:
Зажурилась Украина, що нігде ся діти,
Витоптала орда кіньми маленькії діти.
Немовляток потоптала, старих порубала,
А молодих, середульших у полон забрала,
З сел веселих поробила велику руїну,
Закопала у могилу рідну Україну!..
Такого ужаса не мог пережить гетман... Вместо свободы и блага он, в конце концов, дал своему излюбленному на роду еще более тяжелое рабство и смерть. Гетман приготовил завещание, в котором к своему сыну Юрку назначил соправителями Выговского и Золотаренка.
Ганна вошла к нему как то раз в тот момент, когда, разбитый вконец физически и нравственно, он вздремнул на миг над неоконченным тестаментом; она побледнела от ужаса, заподозривши его тайную думу, и поблагодарила бога, что принесла такую весть, какая могла возвратить ему вновь бодрость духа.
– Орле мой, гетман славный! – воскликнула она радостно. – Бог сглянулся над нами! Народ наш будет спасен, и ты приведешь его к тихой пристани!
– Что? Что такое? – вскочил на ноги ошеломленный Богдан.
– Прибыл в наш лагерь царский гонец Иван Фомин {481} и передает, что в Москве собиралась царская дума, собор, на котором бояре заявили, что поляки нарушили мирный договор с ними вконец и умалением титула, и облыжными книжками, и порчей границ, что голоса государева не уважили; сколько де раз царь ни просил, чтоб не разоряли вконец сродного ему по крови и по вере народа, не навязывали ему латинства, а сейм даже во внимание того взять не хотел... а последнего посла в Жванце, требовавшего именем царским, чтобы его наияснейшая мосць утвердила Зборовский договор, король отпустил даже грубо.
– Так милостивый царь призрел мою просьбу и послал ходатая о наших нуждах?
– Послал, послал... Оттого то, видно, поляки, после отказа хана иуды, не бросились на нас до сих пор.
– О, велико сердце царево! – воскликнул, сжавши руки, Богдан.
– Еще не то, мой голубе сизый, наш сердцеболец великий, – поцеловала она его руку. – Вот что главное ответила дума: "На поляков де и смотреть нам нечего, а пустить русских братьев под турецкую неволю и грех, и убыток великий, а потому и следует гетмана со всем войском, со всеми городами и землями принять под высокую государеву руку".
– Ныне отпущаеши раба твоего с миром! – воскликнул растроганным голосом Богдан, простерши к небу руки.
Гетман никому не сообщил об этой радостной вести, боясь, чтобы враги не помешали ее осуществлению; посвящен в эту тайну был лишь Иван Золотаренко; вместе с ним, при участии пани Гетмановой были обдуманы и изложены пункты, на каких должно состояться присоединение Руси Украйны к Московскому царству. Золотаренко вместе с Фоминым отправились в Москву для утверждения его царским величеством этого договора {482}. Богдан возвратился в Суботов только к зиме, разослав для успокоения народа универсалы, которыми извещал, что чаша бед исчерпана уже до дна, что он поклялся господу дать отдых исстрадавшемуся народу и залечить на его теле стародавние раны.
И вот наконец гетман получил известие, что в Переяслав прибыли послы его царской милости – боярин Бутурлин, окольничий Арсеньев и думный дьяк Лопухин {483}, и что их встретил пышно Тетеря. Встрепенулся Богдан от этой вести, разослал сейчас же приказ всей старшине немедленно прибыть в Переяслав для наиважнейшей рады и всем созвать туда же по одному из каждой козацкой сотни и сколько можно поспольства. Сам же гетман заехал в Чигирин и, захватив там все клейноды, отправился вместе с Ганной, сыном Юрасем и писарем Выговским в Переяслав.
Слух о покровительстве московского царя и о предстоящей ему присяге распространился с быстротою вихря по ближайшей Украйне, и ко дню богоявления господня Переяслав был уже переполнен пришлым людом, разместившимся даже за валами города. Гетман приехал в Переяслав как раз на крещение к заутрене, он отстоял и ее, и обедню в монастыре, горячо молясь и не вставая почти с колен. В тот же день он имел продолжительную и тайную беседу с Бутурлиным; кроме писаных пунктов, он хотел оговорить еще многое и расспросить о многом. Аудиенция кончилась заздравными тостами, и гетман, видимо ободренный, отпустил с великим почетом посла.
Вечером у гетмана собралась генеральная рада. Тут сошлись и наши знакомые: Кривонос, Тетеря, Богун, Сыч, Морозенко, Кречовский, Золотаренко, Пушкаренко и многие другие. Богдан указал собранию на крайнее истощение народа, на безысходное положение страны, на вероломство его союзников, объяснил, что единственное спасение для народа заключается в вечном единении с Московским государством.
Выговский прочел статьи договора. Главная суть их заключалась в следующем: обеспечивалась целость Южной Руси по обеим сторонам Днепра, сохранялось право собственного управления, собственного законодательства и судопроизводства, право избрания гетмана и чиновников, право принимать послов и сноситься с иностранными дворами; утверждалась неприкосновенность личных и имущественных прав всех сословий, реестрового войска полагалось до 60 тысяч. Украйна же обязывалась платить умеренную дань и помогать царю войсками на войнах, а царь должен был защищать ее и совершенно освободить от притязаний Польши.
Многие шумно одобряли гетмана, иные угрюмо задумались, а некоторые попросили для уяснения прочитать еще раз договор.
Выговский прочел снова громко и выразительно каждый пункт.
– Нет, хорошо написано, добре, – соглашались все, – ногтя не подложишь. Нет другой головы, как у нашего ясновельможного, честь и слава тебе, и многие лета!
– Спасибо вам, друзья и товарищи, за доброе слово... Так как же ваша рада, можно подписывать договор?
– Можно, можно, – отозвались решительно многие, – такой договор смело можно...
– Так то оно так, – заметил Выговский с змеившейся на его губах иронической улыбкой, – пункты, что ни говори, прекрасны, но будут ли они исполнены, освободит ли нас Москва от Польши?
– Что ты смущаешь, Иване, нашу честную раду? – возмутился Богдан. – Мы ведь собою так увеличиваем силу Московского государства, что затрепещут перед ним и кичливые ляхи, и неверная татарва! Нет, не говори этого, Иване, не смущай ты нас своим словом: не от сердца оно идет, а от искусителя прародителей наших... Да и то еще заруби себе, что нам иного выхода нет, что весь народ влечет нас к этому союзу, а глас народа – глас божий.
Выговский замолчал, и все как то притихли, вошли в себя; возражения писаря разбудили во многих тревожные подозрения, хотя последние слова гетмана произвели сильное впечатление.
– Да, – промолвил после долгой паузы Тетеря, – простому то народу будет лучше наверно, а вот нашему брату... о шляхетских правах и не думай, – там у их бояр никаких вольностей нет.
– Не вольностей, а своеволья, – поправил Богдан.
– Нет, что там думать! – загомонело большинство. – Згода, згода!
– Стойте! – поднял голос молчавший все время угрюмый Кривонос {484}. – Что ж это, коли подпишем эти пункты и перейдем под царя, так тогда бить ляшских панов будет не вольно?
– Успокойся, Максиме, – улыбнулся Богдан, – не уступит нас без борьбы Польша, и будем мы еще долго с ней биться, только под сильным крылом.
– А если перелякается и уступит?
– Ну, тогда, значит, у нас с ней счеты будут покончены.
– Ия должен буду сам, своими руками задушить свою месть? Нет, лучше умереть, лучше вот здесь сейчас расколоть этим кухлем свой череп, чем сложить руки. Богдане, друже мой, печалился ты о нашем народе, ну и печалься, а я – вепрь, привыкший к густым камышам да пущам непроходимым. Не снесу я никакой веревки на шее! Век прожил на вольной воле, без привязи, – без нее и умру! Прощай, товарищи друзи, помогай бог вашему делу, а меня не поминайте словом лихим! – И он вышел из светлицы, непримиримый и мрачный.
За Кривоносом порывисто поднялся с места Богун и заговорил горячо и взволнованно:
(Продовження на наступній сторінці)