– У батька теперь скопилось много горя, – произнес угрюмо Тимко, – сама знаешь: митрополита не пустили в сейм, кругом бунты, свавольства.
– Да, да, бунты, свавольства! – злобно вскрикнула Марылька. – А он еще хлопочет о привилегиях и вольностях хлопов; да если бы они были все вольны, так не сносить бы нам своих голов! Кто не умеет сдержать лошадей, пусть не садится на козлы, – произнесла она быстрым шепотом, наклонясь к Тимку, и в глазах ее вспыхнул злой огонек.
– Ты говоришь против батька! – отшатнулся от нее Тимко. ;
– Да, против батька! Зачем он шепчется с московскими послами, зачем мирволит всем бунтарям, зачем печется о хлопах и забывает о всей стране?
– Потому что народ наш вольный, как дикий конь, он не наденет узды! – вспыхнул Тимко.
– Но диким конем не возделаешь поля, – произнесла уже с покойною улыбкой Елена и, заметивши, что отчасти проговорилась перед пылким молодым козаком, переменила сразу тон и заговорила грустным голосом: – Ты говоришь, зачем я сижу с этим чужеземцем? С кем лее мне сидеть, с кем поговорить, когда все сторонятся меня, далее ты?
– Я не умею петь песен, как итальянский маляр или дзыгармейстер! – отвечал угрюмо, не глядя на нее, молодой козак.
– Не хочешь, не любишь меня! – проговорила Елена, охватывая его шею рукою и стараясь заглянуть ему в глаза.
– Пусти! – вырвался с силою Тимко и, отвернувшись в сторону, произнес отрывисто: – Батько прислал меня сказать тебе, чтобы к вечеру было приготовлено все с достойной гетмана Украйны пышностью: он будет угощать всех послов.
Елена опустилась в кресло.
– А больше? – спросила она с лукавою, улыбкой.
– Больше ничего!
– И ты уйдешь?
Тимко молчал потупившись.
– Ну, подойди же ко мне, Тимоше, зачем обижать так бедную Олесю? – продолжала она жалобным детским тоном.
Тимко сделал несколько нерешительных шагов по направлению к ней.
– Ну, так вот, так, а теперь сядь сюда, – подвинула она ему ногой низкий табурет.
Козак словно нехотя опустился. Елена положила на его черноволосую голову свою руку и, погрузивши в его черные кудри свои тонкие пальцы, произнесла шепотом, наклоняясь к нему и заглядывая ласково в глаза:
– Видишь ли, мой любый, дикий коник, я хочу наложить на тебя маленькую, легкую уздечку, чтобы ты немножко слушался и любил меня...
К вечеру весь Чигиринский замок горел сотнями огней. Во всех залах, залитых светом, стояла у дверей почетная варта, которую гетман устроил себе теперь из венгров и татар; везде толпились гости, среди которых виднелись шляхтичи со своими женами, знатные козаки, свита приезжих послов и множество других лиц. Все это направлялось в большую залу, где гетман должен был принимать послов. В большой зале Чигиринского замка было полно гостей; среди них были и прибывшие польские комиссары {451}. Гетман наконец то дождался их, ему давно хотелось показать перед Польшей все свое величие, сделать их свидетелями дружественных посольств к нему от иностранных дворов, и наконец то удался этот торжественный момент.
В богатом собольем кобеняке, с булавою в руках стоял Богдан на возвышении, опираясь рукой на спинку высокого Кресла, устроенного наподобие трона; его окружали генеральная старшина, писарь, Тетеря и другие. Подле возвышения помещалась почетная стража, а дальше уже стояли кругом избранные гости.
Против трона Богдана находились послы со своими ассистенциями. Здесь был посол турецкий, посол князя
Ракочи, посол молдавский и волохский, послы московского царя и, наконец, Кисель, воевода киевский, со своею ассистенцией, в которой находился Дубровский. Каждый из послов подходил к Богдану и, поднося ему ценные подарки, произносил при этом соответственно торжественную речь. Богдан благодарил и отвечал тем же. Все было кругом так великолепно, так торжественно, что можно было без ошибки подумать, что находишься в королевском дворце. Между тем, пока происходили все эти сцены, польские комиссары вели между собою тихий разговор.
– Заметил, пане воевода, уже и трон воздвиг себе? – заметил с саркастическою улыбкой Дубровский, указывая глазами в сторону возвышения, устроенного для кресла гетмана.
– Да, поистине ему недостает только скипетра, чтобы уподобиться коронованному монарху, – ответил злобно один шляхтич из ассистенции Киселя.
– И он добьется вскорости и этого, – продолжал Дубровский. – Но хотел бы я знать, что привлекает сюда всех этих послов?
– Горе нашей отчизны, –вздохнул глубоко Кисель, – они предчувствуют, что недуг ее тяжел, и думают в наступающих смутах урвать и себе какой нибудь сытный кусок.
– И только подумаешь, что это беглый лейстровик! – воскликнул Дубровский, но Кисель остановил его:
– Тише, тише, панове! Смотрите, прием уже, кажется, окончен, ясновельможный сам идет к нам.
Действительно Богдан подходил.
– Прошу простить меня, ясновельможное панство, если заставил вас поскучать немного, – приветствовал он их любезно, но довольно сдержанно. – Всё хлопоты, всё послы!.. Каждому ведь надо сказать приветливое слово. Однако же, дела теперь окончены и я прошу вас, мои дорогие гости, почтить своим присутствием мой стол – отведать если не кушаний, то хоть вин и медов; они ведь польские, – заключил он с улыбкой.
На последнюю остроту гетмана Кисель и окружающие его шляхтичи кисло улыбнулись и двинулись вслед за ним по направлению к другим покоям, где были роскошно сервированы столы и откуда уже доносились веселые возгласы и оживленный шум.
В это время к Богдану подошел Выговский и, нагнувшись к нему, произнес тихо:
– Ясновельможный гетмане, прошу тебя остаться на пару слов.
Богдан наклонил голову и произнес, обращаясь к гостям:
– Ясновельможное панство, прошу не ждать меня, – через минуту я буду с вами.
Все наклонили головы и молча двинулись в назначенные для пира залы.
LXXV
– Ну, что такое? – спросил поспешно Богдан, отходя с Выговским в сторону.
– Ясновельможный гетман, здесь турецкий посол; я задержал его: ведь ты хотел сам от себя передать ему несколько слов.
– О так! Из всех союзников, как вижу я, на горе, всех вернее будет для нас пока Порта. Где же он?
– Ждет здесь.
– А, хорошо. Ты же приготовь ласковые и покорные письма к султану; пиши ему, что мы с райской радостью услыхали его желание принять нас под свою оборону, что сердцем и мечом будем распространять по всему свету его славу.
– Так, –улыбнулся Выговский. – А что же отписать Ракочи?
– Что больше всего желаем мы соединиться с ними, что союз этот для козака – самое отрадное побратимство, и между прочим, вскользь пообещай ему польскую корону.
– А королю?
– Ну, что же? Что мы его верные и покорные слуги; чтобы не верил никакой клевете, которую распространяют о нас наши враги, что по первому его приказанию готовы мы двинуться войною, на кого он укажет.
По лицу Выговского пробежала тонкая усмешка.
– Ну, а пресветлому московскому царю?
– Что к нему мы все льнем душою, как к батьку дети, что молим его взять нас к себе под высокую руку и обещаем завоевать ему за это и турок, и татар.
– Риторика? – приподнял насмешливо бровь Выговский.
– Нет, Иване, – ответил серьезно Богдан, – рыба, говорят, ищет, где глубже, а человек – где лучше; нельзя отталкивать от себя никого, пока еще не знаешь, на кого придется опереться.
– О гетмане, – воскликнул с чувством Выговский, – твой ум умеет прозревать далеко в будущее, только будь смелее, не отклоняй от себя господней руки! Теперь удобное время: перессорить всех ничего не стоит! Между Польшей и Москвой уже начались неудовольствия; татарам сообщить, что Польша с Москвой собирались на них и приглашали к этому и нас, а Турции доставить документы, что покойный король, а значит и сейм, подбивали нас затеять с нею войну. Ха! Теперь все нити у нас в руках, – запутать их всех в этом водовороте...
– Поймать печеного рака, – перебил его со смехом Богдан.
– Тебе бояться этого нечего, – ответил смело Выговский, – только окрепнуть на силах, Тимка женить в Молдавии, Украйну одеть в порфиру.
– Стой, – остановил его за руку Богдан, – об этом еще рано, нам надо раньше дать лад и спокойствие внутри, окрепнуть.
– Да, – протянул Выговский, – а внутренние смуты губят наши силы, и подрывают твою власть, и ведут к погибели всех.
– Что? Снова бунты, свавольства, измены?! – повернулся к нему быстро Богдан.
– От святейшего митрополита письмо; он умоляет и заклинает господом, гетмане, усмирить кровопролитие и осушить слезы изгнанников; он пишет, что хлопы, несмотря на мир, злодейски мучат и убивают панов – не только ляхов, но и своих!
– О, проклятье, проклятье мне! – вскрикнул бешено Богдан. – До чего я довел страну!
– Ясновельможный гетмане, свавольство всегда вызывает ярость; поусмирить, попридержать, – продолжал вкрадчиво Выговский. – Что требовать от хлопа, когда сами значные козаки...
– Что, что? – схватил его за руки Богдан.
(Продовження на наступній сторінці)