– А вот и тот хлопец, который все о Морозенке толковал, он может нам много рассказать!
– Тащи его, песьего сына, сюда! – скомандовал визгливый голос.
Оксана вздрогнула с головы до ног. Ужасная догадка прорезала вдруг ее мысли. Она подняла голову, взглянула и замерла.
Перед ней стоял Ясинский.
Оксана пошатнулась и едва не упала на пол.
О господи, да неужели же и смерть не даст ей господь, а позор?
Грубый толчок поляка заставил ее очнуться.
– Ну, иди ж, иди, чего упираешься? – крикнул он сердито, приправляя свои слова добрым ударом кулака.
Оксана сделала несколько шагов; ей показалось, что Ясинский не узнал ее, и пока решилась молчать, не подымая головы, чтобы быть поскорее осужденной на смерть. "Прощай, Олекса, навеки!" – произнесла она про себя и начала повторять слова молитвы.
– Ну, говори, щенок, поскорее: что ты знаешь об этом собачьем схизмате? – крикнул Ясинский.
Оксана молчала.
– Где он? Сколько у него быдла? Куда идет? – продолжал он допрашивать.
Оксана закусила губу и опустила еще ниже голову.
– Ишь, хлопская тварь, как молчит теперь, змееныш! – крикнул грубо приведший Оксану лях и ударил ее со всей силы кулаком под подбородок.
Голова Оксаны невольно подскочила вверх, от сильного толчка шапка слетела с нее, волосы рассыпались и закрыли до половины лицо. – А тогда, небось, как трещал, – продолжал он: – "Здесь, мол, недалеко брат мой коханый..." Отвечай же, когда ясный пан тебя спрашивает! – замахнулся он снова кулаком.
Но Ясинский перебил его с тревогой в голосе:
– Недалеко, говорил хлопец?
– Да ведь это они к нему и спешили! – ответил лях.
– Что ж ты молчишь, щенок? Отвечай сейчас, или я запорю тебя канчуками! – заревел Ясинский, наступая на Оксану, и, выхвативши из за пояса нагайку, он свистнул ею в воздухе и ударил Оксану со всей силы по спине.
Оксана вздрогнула, но сцепила еще больше зубы и решилась не отвечать до самой смерти ни одного слова.
Ясинский попробовал предложить ей еще несколько вопросов, сопровождаемых ударами хлыста и кулаков, но Оксана молчала так упорно, что можно было даже усомниться в том, в состоянии ли она была говорить.
– А так, так, щенок заклятый! – зашипел с пеной у рта Ясинский, забывая в порыве бешенства недалекую опасность. – Канчуков сюда! Я уже одного такого научил в Суботове, научу и тебя!
Оксана помертвела. "О господи, все погибло!.. Они сейчас сорвут с нее одежду... узнают... Что ждет ее? Этот зверь... Опять... Нет!.. Нет!.. Смерти! Смерти! Кто же даст ей смерть?.."
И, забывая все на свете, Оксана крикнула не своим голосом, бросаясь к деду:
– Диду! Спасите! Убейте! Не допустите!
– Не допущу! – крикнул дрогнувшим от волненья голосом дед и, рванувши с небывалой для его лет силой веревки, он бросился как безумный с ножом к Оксане.
Все это произошло в одно мгновение, но прежде чем дед успел добежать до Оксаны, свидетели этой сцены пришли в себя.
– Держи старого пса! Вали хлопца! – зарычал Ясинский.
Однако сделать это было не так то легко.
Оксана защищалась с яростью бешеной кошки; не имея никакого оружия, она впивалась когтями и зубами в старавшихся повалить ее ляхов. Отчаяние придавало ей силы. Она была действительно страшна в эту минуту. С диким рычаньем вырывала она зубами куски мяса у своих мучителей, вцеплялась окровавленными руками в глаза, в лица и рты.
– Стой, доню, зараз, зараз! – кричал и обезумевший дед, размахивая ножом.
Но с дедом покончили скоро.
– А вот тебе, старый пес! – крикнул старший из ляхов, ударив его палашом по руке; кисть ее со стиснутым крепко ножом упала на землю, лях выхватил его и с диким хохотом погрузил до рукоятки в грудь старика. Дед только захрипел и упал, как куль, на землю.
Не долго защищалась и Оксана.
Один из ляхов схватил ее сзади за талию и ловким движением повалил сразу на землю.
– Спасите! Сжальтесь! – рванулась она еще раз, но было уже поздно.
– Канчуков! – заревел Ясинский.
Пара сильных рук рванула с нее сорочку, обнажив грудь... Оксана вскрикнула и потеряла сознание...
– Дивчына! – крикнули все, расступаясь в изумлении.
– Вот так находка! – вскрикнул с усмешкой Ясинский. – Як бога кохам, панове, Венера к нам благосклонна, она посылает нам утешение даже в походе. А ну ка посмотрим, хороша или нет? – подошел он к Оксане и, отбросивши с ее 'лба волосы, глянул ей в лицо
– Оксана! – вырвался у него невольный возглас. – Но как? Каким образом? Умерла? Жива? Воды скорее! – заговорил он отрывисто, наклоняясь над ней.
– Жива! – ответил грубо один из стоявших здесь ляхов. – Водой облить – отойдет.
"Отойдет или нет, а больше уж от меня не уйдет", – прошептал про себя Ясинский.
– Поднять ее и отнести в мою палатку! – скомандовал он, выпрямляясь.
Но в это время к нему подбежал, задыхаясь, какой то испуганный шляхтич.
– Пане Ясинский! На бога! Скорее! – заговорил он, едва переводя дыхание. – С той стороны леей наступают козаки, кажись, Морозенко...
Но Ясинский не дал ему окончить. Лицо его побледнело... Глаза остановились с безумным ужасом...
– На коней! – крикнул он. – Скорее! Скорее! Всех приколоть... никого не оставить... чтоб не было следа... Залить костры... Ее... – указал он на Оксану, – во что бы то ни стало с собой!
Через полчаса на месте стоянки все было тихо и безмолвно. От загона не осталось и следа. При тусклом свете тлеющих углей белели повешенные и посаженные на кол крестьяне; на земле темнели группы трупов, приколотых наскоро. Посреди всех лежал, разметавши руки и седые волосы, дед с зияющею раной в груди.
Через полчаса с трех сторон обступили это место конные отряды Морозенка. Завидя еще издали догоравшие костры, они с осторожностью надвигались на неизвестное становище, но, заметивши, что никого нет, подскакали торопливо и наткнулись прямо на теплые еще трупы.
– Пане атамане, – крикнули передовые, – ляхи только что были здесь!
– Как ляхи? – отозвался на крик молодой, сильный голос, и в слабо освещенном кругу показалась на бешеном рыжем коне статная фигура знакомого нам Морозенка. За атаманом стали подъезжать и остальные... Все останавливались и смотрели равнодушными глазами на трупы: они привыкли уже к подобным зрелищам.
– Ляхи, ляхи... – заговорили ближайшие, – это их штуки: все ведь наши селяне лежат.
– Не только лежат, но и сидят, – подхватили другие, ощупывая посаженных на кол, – еще тела теплые... Наскоро, видно, прикончили и удрали.
– Погнаться бы, пане атамане, – предложили некоторые, – Поджарить можно на угольях, а то рассадить на кольях рядом с хлопами и панов... либо пришить собственными ремнями к спинам их эти трупы...
– Все это добре, – промолвил после некоторого раздумья Морозенко, – да только куда за ними гнаться? Ночь и лес... а времени у нас мало на играшки.
– Да вот, – нагнулся один к земле, – лыст какой то валяется. Може, через него можно узнать, куда они утекли?
– Давай сюда лыст! – заинтересовался Морозенко и, взявши в руки пакет, раскрыл его и стал внимательно осматривать, поворачивать во все стороны. – Что в нем? Вот бы... Гей, панове! – обратился он наконец громко ко всем. – Кто из вас грамоту знает, кто может по писаному прочесть?
Все зашевелились и начали передавать атаманский вопрос друг другу, но ответом на него было лишь пожимание плечами да отрицательное покачивание головой.
– Что же, неужто ни одного пысьменного в нашем отряде нема? – допытывался с досадой Морозенко. Но все переглядывались и молчали. Некоторые только, обиженные этим вопросом, отвечали недовольно:
– А на черта нам, пане атамане, эта грамота? Разве мы дьячки, что ли? Доброму козаку и не подобает держать книжку в руках, – руки ведь нам богом даны для сабли, а не для чего другого.
– Это правда, – загудели сочувственно многие, – а вот между нами же есть настоящий дьяк, Сыч... так пусть и выводит буки аз ба.
– Правда, я и забыл, – обрадовался Морозенко, – попросите же батька сюда.
Вскоре явился опачканный весь в крови да грязи огневолосый Сыч.
Он, по видимому, смутился предложением своего названного сына, но лыст взял в руки и стал к нему присматриваться...
– Посветите ему! – приказал Морозенко,
К Сычу поднесли несколько горящих головней.
– Нет, сыну, – после долгого молчания промолвил наконец Сыч. – По мудреному тут словеса закручены... Да еще, кажись, по польски... а я только по церковным книжкам разбираю, да и то по тем, что на память учил... Вот только заголовок разобрал, что, мол, лыст Богдану Хмельницкому...
– Богдану, нашему батьку, гетману? – всполошился атаман. – Так давай его сюда... может, что нибудь очень важное... – спрятал он за пазуху неразгаданное послание. – Да знаете что, братцы, – обратился он к отряду, – не будемте по пустякам тратить часу, а поспешим к ясновельможному.
(Продовження на наступній сторінці)