– Вот видишь, покраснел, значит, дурное что то думаешь... – пропела она каким то печальным голосом. – Ну, скажи же мне хоть правду, за что и ты не любишь меня?
Голос ее звучал так искренно, что Тимко подумал невольно: "И в самом деле, за что же ее все не любят? – и, перебравши в голове несколько мыслей, он действительно задал и сам себе с недоумением тот же вопрос. – А и вправду, за что, что она сделала такого? Батька она любит нежно; к ним ко всем ласкова и добра. Говорят все, что она ляшские обычаи заводит. А какие же? То, что она поздно встает? Так делать ей нечего. К чему же спозаранку вставать? То, что она одевается в дорогие сукни? Так отчего ж ей не одеться, когда есть во что? А то, что баба и дивчата все говорят, будто она с ними и говорить не хочет, фыркает на всех и зовет их хлопами, – так это, может, и неправда... верно, все сплетни да брехня... Посмотреть на ее очи..." И Тимко поднял уже сам собою глаза и взглянул на панну смелее, а она словно только и ждала этого взгляда, ласковая, улыбающаяся, счастливая.
– Ну, вот, не сердишься уже! – вскрикнула она радостно, поймав его взгляд. – Видишь, я не подлая ляховка, я не злая панна, а такая же дивчина, как и все. Только ведь каждая дивчына хочет, чтоб ее любили, так и я хочу. Разве это грех? – Она приподняла брови, усмехнулась и, протянувши снова ладонь к губам Тимка, спросила игриво: – Поцелуешь?
Вместо ответа, козак прижался губами к ее нежной ладони.
– Ну, вот и спасибо, теперь я вижу, что ты меня любишь! – вскрикнула панна Елена и, приподнявшись на цыпочки, она ухватилась за плечи Тимка и звонко звонко поцеловала его в самый лоб.
Козак снова вспыхнул, а панна продолжала, как бы не замечая его смущения, не отнимая рук с его плечей:
– Ну, вот я и рада, а то мне так скучно теперь: все одна да одна. Татко все с делами, совсем хмурый стал, а мне скучно, и никто не хочет заговорить со мной... Знаешь что, Тимоше, – вскрикнула она вдруг звонким, веселым голоском, – поедем сегодня со мною верхом в степь? Сегодня такой славный день. Оседлай мне моего коника и поедем быстро быстро, знаешь, так, чтобы ветер в волосах свистел! Хорошо?
– Добре! – ответил козак.
– Ну, так после завтрака, – захлопала в ладоши панна.
А за то, что ты такой добрый и гарный хлопец, на тебе ручку. Ну ж, поцелуй! – притопнула она капризно ножкой.
Козак быстро прижался к ней губами и вышел из светлицы.
Как только дверь за ним захлопнулась, с лица панны в одно мгновение сбежало детское игривое выражение, брови ее сжались, губы сложились в презрительную гримасу. "Хлоп!" – прошептала она и направилась было в сад, но в дверях столкнулась с молоденькою девушкой с плутоватым хорошеньким личиком, одетою тоже в польский наряд.
– Ах, то ты, Зоею? А я уже думала, кто нибудь из этих хлопов.
– Нет, ушли куда то все с бабой, я и урвала минутку, да к вам, моя дорогая пани! Что, скучаете все?
– Да, скука! – провела Елена досадливо по лбу рукой.
– Заехали мы в эту трущобу, где одни дикие звери, не люди, далибуг. Терпим муки, и хоть бы прок какой с этого был, а то...
– Зося! Скучно это, все одно и то же, – потянулась и зевнула панна.
– Нет, не одно, – продолжала задорно покоевка. – Всюду сплетни пошли, смеются над нами...
– Цо? – топнула гневно Елена. – Ты мне таких сплетен не передавай.
– Молчу, панна. Я только... мне дивно, что пан сотник не зажимает ртов. Молчу, молчу, – заюлила она, заметив у Елены гневно сжатые брови. – А как было весело тогда на охоте, сколько пышного панства, сколько красавцев, какая роскошь! тараторила Зося. – Я словно в раю очутилась после наших хлевов, именно как в раю!
– Да, там было весело, – подумала вслух Елена, – и после этой затворнической жизни приятно, если бы не смутил моей радости ужасный случай.
– Ах, сколько там рыцарства, – продолжала свое Зося, увиваясь за панной. – А лучше всех пан Чаплинский.
При этом имени Елена вздрогнула и отвернулась.
– А какой он пышный да важный, – восхищалась Зося, – сразу видно, что настоящий магнат, страшный богач и будет, говорят, чем то знаменитым! А уж как он в панну влюблен, так и сказать не могу! – прибавила она, нагибаясь к самому уху паненки.
– Ну, полно врать! – остановила ее полусерьезно Елена
– Ей ей, як маму кохам, пусть меня накажет пресвятая дева, если он, бедняжка, не умирает от любви к панне! Плакал передо мной, волосы на себе рвал! "Если б, говорит, пани меня хоть выслушать захотела! Досталась, говорит, пану сотнику такая жемчужина. А что она ему? Он постоянно с козаками, да в военной справе. Разве ему такою красою владеть? Я бы, говорит, только б ножки ее целовал. Царицею ее сделал бы, рабом бы ее был!"
– Ну, годи, годи, – говорила Елена, слегка улыбаясь.
– Ах, пани! Если б пани имела хоть капельку сердца, она бы сжалилась над таким страданьем! А вот пан, – покоевка понизила голос до самого слабого шепота, – передал вельможной пани вот эту записку и умолял ответить хоть на словах; говорил, что будет ждать целый день.
С этими словами ловкая служанка сунула Елене в руки маленькое письмецо, сложенное в несколько раз и запечатанное большою гербовою печатью.
Елена хотела было оттолкнуть его, но вместо того, сама не зная как, крепко зажала в руке.
– Когда же пани ответ даст? – спросила лукаво Зося, но тут же прикусила язык, потому что за дверями послышались тяжелые шаги.
– Пан сотник! – вскрикнула подавленным голосом Зося и юркнула в сад.
Елена вспыхнула и быстро сунула скомканное письмецо за кунтуш.
В комнату вошел пан сотник. Лицо его, казалось, и постарело, и осунулось; оно было желтое и болезненное; под глазами его легли темные тени; вокруг губ и на лбу появились резкие морщины; глаза, угрюмо глядевшие из под бровей, были красны. Одежда, надетая небрежно, показывала, что пан сотник не снимал ее несколько ночей.
Елена взглянула на Богдана, и он показался ей вдруг изумительно старым и некрасивым. Она оправила на себе кунтуш, ощупала на груди письмецо и, подошедши к нему с улыбкой, нежно проговорила:
– Добрый день, тату! Что это тато такой сердитый, даже не замечает своей дони?
– Я искал тебя.
– Наконец то вспомнил, – вздохнула Елена, – чуть ли не неделя!
– Не до тебя было, зиронька, – проговорил уныло Богдан, целуя ее в лоб.
– Конечно, не до меня, – ответила пренебрежительно Елена, – для других для всех найдется время!
– Бог с тобой, для кого же, счастье мое?
– А хоть бы для первой попавшейся рвани! Знаю я много...
– Рвани? – отступил Богдан. – На бога, Елена! Это замученные, умирающие от голода люди...
– Бродяги! – передернула презрительно плечами Елена. – Кто же им велит бежать от своих господ? Вот помянешь мое слово, они тебя не доведут до добра!
Богдан взглянул на Елену с удивлением, пораженный скрытым раздражением, прозвучавшим в ее словах.
А Елена продолжала, теребя нервно свой шитый платок:
– Ты сам топчешь свою долю! К тебе так ласков и пан гетман, и пан староста, и вся шляхта братается с тобой, а ты как нарочно окружаешь себя всякою рванью, хлопством, быдлом... Да, да, не говори, я многое узнала теперь! – вскрикнула она нетерпеливо, не давая возражать Богдану. – Я не все знаю, но понимаю много! Вот когда на охоте сообщили о том, что сейм разбил все планы короля, и Оссолинского, и всех его приверженцев, а значит и твоих, я видела, как ты изменился в лице, как ты не спал целую ночь, как ходил темнее тучи, как скрывался все дни... Но я думала, что ты сильный и гордый человек, что ты бросишь свои затеи и сумеешь пристать к шляхте, которая тебя примет со всею душой... А ты! Ты снова окружил себя рванью! Я понимаю, в каждом панстве, в каждом магнатстве есть свои партии: если одна падает, то благоразумные люди примыкают к другой.
– Елена, не говори так, это вероломство, измена! – вскрикнул гневно Богдан, сжимая ее руку; но Елена продолжала дальше с вспыхнувшими щеками и недобрым огоньком, загоревшимся в глазах, вырывая свою руку из его рук.
– Кому? Тому, кто уничтожен? Или ты думаешь еще, что король и его партия будут бороться?
– Не знаю, вряд ли, если толки справедливы.
– Так зачем же ты медлишь? Я понимаю, что для короля нужны были и панове и хлопы, но теперь, когда его дело уже погибло, зачем ты якшаешься с ними и только порочишь себя?
– Потому что я стою за них! – ответил гордо Богдан.
– За них? За них? – повторила еще раз Елена, как бы не понимая сказанных ей слов. – Но какое же тебе дело? Тебя ведь не утесняет никто?
– Это мой народ, Елена!
– Совсем не твой. Твоих людей на хуторе не трогал никто.
– Дитя мое, – обнял Богдан Елену ласково рукой, – ты не понимаешь, что говоришь! Да, настало время сказать тебе многое, что я таил от тебя в душе своей. Я сказал тебе: это мой народ, и помни, Елена, что это не пустое слово. Народ это мой, потому что мы с ним одной крови, одной веры, одной доли! Каждая обида ему – есть обида мне! Каждый рубец на его теле ложится рубцом на сердце мое.
(Продовження на наступній сторінці)