– Ишь ты, бесова копанка, – проговорил он вполголоса, – пожалуй, и не переплывешь!
– В зброе и думать нечего, – ответил ему ближайший из сопровождавших его пяти слуг; четыре остальные ехали за огромным возом, напакованным грузными мешками, в которых, очевидно, заключались вещи богатого шляхтича. Шляхтич бросил на него многозначительный взгляд и молча стал рассматривать грозную крепость.
"Да, это чертовое гнездо почище Кодака будет, – мелькали у него мысли, – ее простыми зубьями не угрызешь... этакую твердыню можно добыть лищь подкопом... да голодом... Не пустое ли дело задумал Максим? Впрочем, чем черт не шутит! Попался в руки Адамович Шпорицкий – так и воспользуемся его бумагами... Они думали нас изловить и живьем зажарить, а мы попробуем их... Лишь бы князя выманить да завесть к дидьку в болото... Верно: "Утик – не втик, а побигты можна!" – и он двинулся решительно в браму...
В самом замке, освещенном сверху донизу тысячью сияющих огней, собралось самое пышное панство. Идут шумные толки, споры, дебаты, – перед большим варшавским сеймом панство устраивает свой маленький, приватный сеймик.
Большой двухсветный зал князя Яремы, напоминающий скорее внутренность какого то гигантского храма, освещен весь бесчисленным множеством восковых свечей. С высокого потолка, разрисованного наподобие неба и украшенного месяцем и золотыми звездами, спускаются на длинных цепях три круглые люстры, усаженные восковыми свечами; свечи горят по стенам в серебряных свечницах, горят и в тяжелых шандалах, расставленных на длинных столах. Зала полна света и блеска и пышностью не уступает королевскому дворцу. На стенах прибиты щиты, ключи и знамена добытых князем и его предками замков и городов. Золоченые, штофные стулья и лавки тянутся рядами вдоль стен и столов. Пир уже окончен, но драгоценные кувшины и кубки покрывают еще все столы. Неслышно скользят по мраморному полу разодетые слуги и доливают их мальвазией, венгерским и старым медом.
Панство группируется кружками и вокруг столов. Молодые шляхтичи увиваются подле прелестных паненок княгини Гризельды. Сдержанный гул стоит в зале от множества голосов. За главным столом, в сторону которого устремляются то и дело глаза собравшегося панства, раздаются громкие и властные голоса.
Во главе стола, рядом с князем Яремой, сидит прелестная молодая женщина. Волнистые вороньего крыла волосы обрамляют ее белый небольшой лоб. Черные брови лежат на нем бархатными шнурками, а глаза, темные и блестящие, кажутся еще темнее и больше от матовой белизны лица. Все в ней дышит необычайною тонкостью и изяществом, но сжатые тонкие губы показывают и силу, и страстность характера. По левую руку княгини сидит молодая пани, жена старого магната Корецкого, давняя подруга Гризельды.
Нельзя было назвать пышную пани красавицей, но в ее наружности было что то обольстительное. Роскошные волосы были взбиты в высокую прическу над гордо посаженною головой; густые черные брови почти сходились над переносицей, а темные с поволокой глаза то потухали в истоме, то искрились дерзким огнем. На припухлых, чувственных розовых губках бродила насмешливая улыбка.
Под прозрачной, как алебастр, кожей разливался нежный румянец, касаясь открытой шеи и розовых ушей, а на левой щеке выделялась темным пятнышком маленькая бархатистая родинка. По правую руку княгини расположился пан ксендз, в одежде иезуитского ордена. Он зорко следит за разговором, незаметно направляя его туда, куда хочется ему самому. За паном ксендзом, молча и пыхтя, тянет венгржину необъятный князь Заславский; за ним вытянулся неподвижно, словно проглотил железный аршин, высокий и тонкий пан Остророг. Несмотря на свое знатное имя и известную всей Речи Посполитой ученость, он кажется среди собравшегося кичливого панства человеком, попавшим не в свое общество. Голубые близорукие глаза его растерянно переходят с одного магната на другого; движения неловки и неуверенны, и только по высокому умному лбу, окруженному светлыми волосами, можно заметить, что это не загнанный бедный шляхтич, попавший неожиданно в роскошную среду, а кабинетный ученый очутившийся вдруг в непривычном для него обществе женщин, воинов и кичливых, кричащих вельмож. Вокруг стола тесною стеной сплотились менее важные паны. Все слушают разговоры с живым интересом, но между тем в голове каждого мелькают быстрые соображения, на чью сторону выгоднее стать и что с какой стороны можно заполучить?
– Так, – говорит резко и отрывисто князь Ярема, подкручивая ежеминутно свои тонкие черные усы, – до нас доходят смутные слухи... говорят о каком то заговоре... упоминают об Оссолинском и короле; набираются де войска... артиллерия. казачья сволочь снова подымает голову, и я мечом моим клянусь, что между этими новыми повстанцами и тайными замыслами короля есть какая то скрытая связь. Нет! – ударил он по столу кулаком. – Мы не можем теперь быть покойными даже за свою вольность! И это будет так вечно, говорю я вам, пока Речь Посполитая будет обирать на трон свой чужих, чуждых ей королей. Разве среди нас мало князей, ведущих род от Витовта, Ольгерда? Шляхте угодно обирать чужеземца, так не к чему и ждать от него любви к нашей отчизне... Нас предают... И кто предает? Сам король! Что ему Речь Посполитая? Она не была и не будет ему никогда отчизной! Не так ли домогался он и московской короны?! А сколько пролил шляхетской крови за шведский престол? Но досыць, досыць! – говорю я... Речь Посполитая не подножье королевского трона и хлопских затей!
– Совершенно верно, ясный княже! – прогудела в ответ ближайшая шляхта.
– Князь Вишневецкий – уродзоный круль, – выкрикнул кто то в задних рядах после горячей речи князя Яремы.
– Этот закон, Панове, – отдуваясь, сообщил Заславский, – постановлен в ограждение нашей золотой вольности, чтобы короли не имели в Речи Посполитой ни собственности, ни родственных связей.
– Однако тем не менее, – возразил горячо Вишневецкий, – и от чужеземца идут подкопы под нас, а поддержку находит он тоже.
– Да, да, – сверкнул зелеными глазами Чарнецкий, – все эти приготовления к войне недаром... уже что то они наверно задумали с этой лисой, купившей себе княжье достоинство в Риме{221}, с этим нашим великим канцлером!
– Беса кривого мне в его войнах! – воскликнул пышный пан Заславский, отставляя свой келех. – Ему хочется войсковой славы, а я за нее своими боками плати? Не будет! Подати снова, мыта, поборы, татары, грабеж, разоренье. Не позвалям, да и только! Хочешь воевать – в пограничное войско иди!
В группах, окруживших стол, раздались одобрительные возгласы.
– После последнего повстанья мои украинные маентки до сих пор облогом лежат, хлопство разбежалось, рук нет, – продолжал он с отдышкой. – На милость короля не надейся! И каштелянство и староства он раздает своей новой шляхте, Оссолинским, Казановским, а старой самой за плугом, что ли, идти! – и тучный пан Заславский весь побагровел от благородного гнева и шумно отодвинулся от стола.
– Не в хлопах дело! – возразил раздражительно Иеремия. – Это наше быдло, и с ним мы расправимся сами... позорно для шляхты обращаться к королевской ласке в этом деле, а вот обуздать этого чужеземца следует. Об этом нужно подумать.
– Обуздать, обуздать! – загалдели кругом.
– Да, – продолжал Вишневецкий, – если мы – правящий класс в Речи Посполитой, так нам и должно принадлежать исключительное право входить в договоры с иностранными державами, собирать войска, объявлять войну, заключать мир, назначать подати и поборы, а этой коронованной иноземной кукле для почета достаточно и тысячу душ стражи да доходу с коронных имений.
– Ха ха ха! – закачался от смеху князь Заславский. – Коронованной кукле! Виват!
– Виват, ясноосвецоному князю! – подхватила и стоявшая шляхта, опорожняя келехи и наполняя их вновь старым медом.
– Отчего ты, Виктория, сегодня скучна? – обратилась к своей подруге между тем княгиня Гризельда. – Глаза твои так вяло, так безжизненно скользят по нашему пышному рыцарству?
– Не люблю я, признаться, – улыбнулась та, – этих разговоров про королей да про хлопов... тоска! А рыцарство твое совсем не интересно!
– Как?! – изумилась Гризельда. – А присмотрись к пану Раймунду да к пану Яну.
– Эк, невидаль! – сделала презрительную гримасу подруга.
– Ты уж очень разборчива, – пожала плечами Гризельда, – никто тебе у нас не нравится... Или заполонил твое сердце малжонок, – бросила она насмешливый взгляд, – или...
– Или что? – вспыхнула полымем пани.
– Или оно всецело принадлежит кому нибудь другому.
– Гризельда! – вскрикнула, как бы прося пощады, Виктория. – На бога!
– Или – продолжала лукаво Гризельда, – оно совсем не способно к любви.
– Последнее самое верное, – улыбнулась, подавивши вздох, подруга, и темный взор ее ушел сам в себя.
А за столом между шляхтой опять поднялся оживленный разговор. Вопрос зашел о религии, и Гризельда вся обратилась в слух, а пани Виктория, воспользовавшись минутой, встала от стола и подошла к паненкам.
– Да и здесь его королевская мосць оказал нам услугу. – выкрикивал неприятным и резким голосом князь Вишневецкий.
– Кто как не он хлопотал о греческой схизме, кто отдал им епархии? Мало того, хотел посадить схизматского митрополита с нами в сенат.
(Продовження на наступній сторінці)