– У Речи Посполитой хватит на всех канчука! – крикнул заносчиво Комаровский.
– У меня то волнений не будет, ручаюсь, – высокомерно сжал брови молодой староста, – хотя я и сокращаю, и уничтожаю эти глупые льготы... Я и с паном сотником не согласен: по моему, и макух нужно больше завести, и выдавить каждую посильнее.
Богдан заскрежетал зубами и выпил залпом огромный кубок наливки.
Чаплинский, заметив желчное раздражение своего патрона, поторопился замять эту опасную тему, начав разливать в ковши новые хмельные дары своей родины. На столах появилась грудами жареная дичь – лебеди, тетерева, глухари, рябчики. Панство потянулось тащить на тарелки руками жирное, обложенное салом мясо, но ело уже более лениво, небрежно, как говорят, ялозило им руки и губы. Лица у большинства гостей были сильно возбуждены, глаза горели, пот скатывался свободно ручейками по лоснящимся, красным щекам.
– Нет, что ни говорите, панство, – начал таки снова, тяжело отдуваясь, Цыбулевич, – а единодушия у нас нет: если бы вся благородная шляхта постановила давить без потачек псю крев, так давно бы эта сволочь и пищать позабыла.
– Не пищат только мертвые, – заметил тихо Богдан.
– Ого! – подхватил нагло Ясинский, – значит, пан советует им всем снять capita{178}?
– Я советую пану, – улыбнулся презрительно тот, – просветлить себя больше наливкой.
– Цо о? – хотел было подняться Ясинский, но не мог. Соседи хохотом и говором замяли эту неприличную выходку. Барабаша клонило ко сну, а другой седенький старичок часто клевал носом в тарелку. Шум все возрастал: панство принимало более непринужденные позы, распускало пояса...
Чаплинский, моргнувши соседям на Ясинского, начал поощрять всех к выпивке, угрожая, что при появлении на столах меду это все будет убрано.
– По моему, – поднял авторитетно голос молодой Конецпольский, – дикую бестию сначала нужно заморить, усмирить, чтобы потом на ней ездить.
– Коня и быка, но не хлопа, – отозвался пробощ, открывая с усилием посоловевшие очи. – Вот мой коллега на Волыни вздумал было приучить хлопов возить себя в возке по парафин... ну, и возили... Только... что бы вы думали, пышное панство? Какой эти схизматы неверный народ! Возили, возили, а потом загрузили возок в болоте, в лесу, и разбежались...
Бедный капеллан так и остался на месте, в добычу комарам и мошке...
– Лайдаки! Шельмы! – закричали некоторые, но большинство покрыло их возгласы гомерическим смехом.
– Ха ха ха! – покатывался на стуле Заславский. – Воображаю капеллана в болоте с целою тучей над ним всякой дряни...
– Забавно! – засмеялся Конецпольский.
– Да, – захихикал, подыгриваясь к патронам, Чаплинский, – вероятно, отмахивался и отчесывался долго...
– А и комары, верно, долго гулы, – вставил Хмельницкий, – полакомившись на белом да хорошо откормленном теле
Новый взрыв хохота покрыл его слова.
Пробощ поднял с ужасом глаза вверх и сложил набожно руки...
В противоположном конце стола шел между двумя шляхтичами крупный спор о собаках и держали пари, кто больше в состоянии выпить. Ясинский брался быть медиатором... Справа какой то пидтоптанный пан доказывал Шемброку, что нигде нет такого материала для гарема, как в этих местах; но толстый, с бычачьею шеей пан все упорно стоял на своей теме:
– Нет, что ни толкуйте, Панове, а единодушия у нас нема: один – сюда, другой. – туда, а третий – черт знает куда!
– Это то, пане добродзею, так! – отозвался Заславский, вздымая свое шарообразное чрево. – Сенаторы и благоразумная шляхта не блюдут у нас дружно Речь Посполиту ни в хатних интересах, ни в окольных... Замечается раскол, грозящий повалить и нашу золотую вольность.
– Как? Что такое? – встрепенулся Конецпольский, а за ним и другие насторожили уши.
– Да вот, – после долгой передышки начал Заславский, – был я у великого литовского канцлера Радзивилла{179}, так до него дошли смутные слухи, будто бы некоторые наши магнаты – nomina odiosa sunt{180} – затевают что то с королем, вредное для нашей свободы.
Всех ошеломило это известие. Богдан побледнел: неужели так тщательно скрываемая тайна сделалась известной до осуществления?
– Сто дяблов! – ударил по столу кулаком Конецпольский.
– Мокрая ведьма им в глотку! – ругнул Цыбулевнч.
– Sancta mater, – всплеснул руками пан пробощ.
– Что ж это? Дурманом напоил кто либо эти головы? – отнесся сочувственно и Чаплинский.
– Главное – король, – подчеркнул Заславский, – он, кажется, хлопочет об увеличении своей власти и ищет клевретов...
– А в какой же хвост, ясный княже, смотрит сейм? – посинел даже пан Цыбулевич.
– Еще, пане добродзею, идет только смутный слух, – ответил Заславский, – а когда будет что либо положительное в руках, то сейм, конечно, распорядится...
Богдан усиленно наливал себе кубок за кубком и пил, чтобы скрыть от других свое замешательство; ему казалось, что глаза всех устремлены на него и что вот вот сейчас начнется допрос.
– Знаете... ясноосвецоное панство, – заговорил заплетающимся языком Ясинский. – Оссолинский... у! Это лис!.. Я только что из Варшавы.... бывал там везде... у высшей знати... и слыхал... это изумительно... Як маму кохам, пепельная штука!
–Какая? – поинтересовался Заславский.
– Тонкая, ваша яснейшая мосць! – нахально улыбался Ясинский, бросая на Богдана вызывающий взгляд. – Я хорошо знаю Оссолинского... бывал у него...
– У ясноосвецоного пана канцлера? – воскликнул, пожавши плечами, Хмельницкий, желая осадить лжеца и подорвать к нему доверие.
– Для казака это может быть за диковинку, – прищурил презрительно тот глаза, – а для уродзоного шляхтича это фрашки (пустяки). А в доказательство... я могу сообщить... что вот на днях... у канцлера будут две свадьбы...
– У него одна только дочь, – возразил Заславский. .
– Одна родная, ваша ясная мосць, а другая приемыш... да... просто пальцы оближешь!..
– Цяцюня? Хе хе хе! – засмеялся Барабаш, зажмурив глаза и покачиваясь из стороны в сторону.
Словно молот тяжелый упал Богдану на голову. "Это Марылька!" – сверкнуло у него молнией и молнией же ударило в дрогнувшее сердце. Не получая никаких известий, о Марыльке во время пребывания своего за границей, не получая от нее ответа на посланное ей письмо уже из Суботова, Богдан порешил, что панянка забыла его, поглощенная волнами новой, увлекательной жизни, и что ему, казаку, не к лицу носить какую то болячку на сердце про несбыточное черт знает что... и вдруг при одном известии он почувствовал в сердце боль, и такую щемящую да досадную, что даже бросилась ему в лицо кровь и глаза сверкнули диким огнем.
– Ну, так что же разведал там вацпан? – с раздражением уставился староста на Ясинского.
Что Оссолинский, ясноосвецоный, задабривает казачью старшину... О, это хитрая лисица... но и старшина тоже... ой, ой, ой! – не спускал он с Хмельницкого пьяных глаз.
– Это поклеп и на Оссолинского, и на старшину! – крикнул, вспыливши, Богдан и отвел смущенно глаза.
– Старшина верна Речи Посполитой! – добавил Ильяш.
– Предана как собака... как скаженая, – забормотал Барабаш, вытирая усами тарелку.
– Как один да один – два! – выпрямился Шемброк.
Но, пан сотник, – подчеркнул Конецпольский, – ведь ты бывал у Оссолинского... и, кажется, канцлером взыскан?
– Да, ваша вельможная мосць, был раз, – ответил, несколько оправившись, Хмельницкий, – но никаких милостей не удостоился... Да и вероятно ли, чтоб государственный муж, вельможа и вдруг бы стал откровенничать с казаком, которого в первый раз видит? Другое дело – пан Ясинский, что с его ясною мосцью запанибрата.
– Да, да, запанибрата, – залепетал непослушным языком пан Ясинский, – потому что я крикну: "Не позвалям!" – и всех заставлю на сейме молчать, а с Казаков не станет никто и говорить. Зась! – хотел он сделать рукою какое то движение и покачнулся на стуле. Чаплинский бросился и помог Ясинскому дойти до открытого окна. Конецпольский только махнул рукою.
Подали на столы последнюю перемену: разные медовые сласти, пирожки, соты липового меду й фрукты.
– Панове! – торжественно возгласил Чаплинский. – Теперь начинается великий час вожделений.
– Кохаймося! – крикнул Комаровский.
– Виват! – подхватили другие.
– Так я предлагаю, панове, – кричал хозяин, – скинуть жупаны и расстегнуть пояса перед появлением нашего старого литовского меду!
– Дело! – подал первый пример Комаровский, а за ним и другие начали разоблачаться. Кто то пошатнулся и упал, кто то захрапел, с кем то сделалось дурно...
– А где же твои литовские нимфы? – обратился к Чаплинскому захмелевший староста.
– Не нимфы, ваша мосць, а мавки!
– Один черт, лишь бы не духи, а осязаемые; но. они, надеюсь, прелестны и без нарядов?
(Продовження на наступній сторінці)