Шпак. О, нет, это приятно отгадывать! И я вам, Осип Прокопович, расскажу пресмешной анекдот: мы были задушевные приятели с Демьяном Омельяновичем Тпрунькевичем. Когда возвратились во Францию Бурбоны,5 я принялся сыскивать невесту герцогу Беррийскому6 и, по политическим видам, предназначил ему принцессу Австрийскую, как он женись на Неаполитанской! Я, по обычаю, ожидая истечения года, газет не читаю и не знаю ничего: как Тпрунькевич приезжай ко мне и, долго подшучивая надо мною, объявил, что принц уже женился. Меня так и взорвало! Слово за слово, с Тпрунькевичем рассорился, и вот с 15-го года в непримиримой вражде. А как дело соседское, то у нас и завелись процессы. И верите, Осип Прокопович, или нет, а у меня с ним в одной гражданской палате7 девять тяжб. Нанимаю поверенных, плачу расходы ужасные! Да вот и еще новое начинается: побил у меня тринадцать гусей, якобы они выбили у него десять десятин овса. Слыханное ли это дело! Итак я ищу на нем за самоуправство, а он отыскивает за побой овса. Завтра будет большое следствие,— чья возьмет! Но я нашел, чем дружку насолить; он у меня постраждает в семействе: скоро-скоро через дочь будет плакать.
Опецковский. Конечно, несогласие мнений, в рассуждении реставрации, дело не бездельное. Меня в подобную досаду приводят дела по европейской политике. Я, сидя за своим бюро, ясно вижу, что Европа худо разделена, и удивляюсь, что никто этого не видит. Я им открою глаза; план мой готов, но нельзя его произвесть, пока карлисты не возвратят себе Мадрита.
Шпак. Скажите лучше, Осип Прокопович, пока карлисты не отнимут христиносам принадлежащего Мадрита.
Опецковский. А почему он им принадлежит, позвольте спросить у вас, Кирило Петрович?
Шпак. Потому, Осип Прокопович, что Мадрит — столица, да еще и гишпанская, а христиносы гишпанцы.
Опецковский. Но карлисты больше гишпанцы, чем ваши христиносы.
Шпак (вскочив, с досадою). Кто так думает, тот дурак.
Опецковский (также вскочив). На чей вы это счет говорите, Кирило Петрович, позвольте вас спросить?
Шпак (с большим жаром). На счет тех дураков, которые говорят, что карлисты более гишпанцы, нежели христиносы.
Опецковский. Я, я это говорю и говорю, что ваши христиносы глупы, как мериносы: так, по-вашему, я и дурак?
Шпак. Как вам угодно принимать, а я говорю, что те дураки, которые мыслят подобно вам.
Опецковский. Как вы можете, как смеете меня ругать в своем доме! Я ваш гость и имею право на ваше уважение.
Шпак. Так вы, приехавши в гости, не заводите беспорядков, каких я терпеть не могу! Как вы смеете поддерживать карлистов, коих я ненавижу? Вы знаете, что я люблю правду и ни для чего в свете не сделаю бесчестного дела.
Опецковский. Да разве я против правды иду? Мое мнение сильное и справедливое... хм-хм! Счастие ваше, что я не тем занят, я бы вам показал себя, пожаловавшись на вас в бесчестии; но, в рассуждении реставрации, отложим, спор наш до другого времени. Теперь, Кирило Петрович, успокойтесь и опять по-приятельски поговорим о том, зачем я, не имев, по возвращении моем из Петербурга, от вас посещения, сам прежде приехал к вам и зачем просил вас выйти в сад поговорить.
Шпак. Обо всем готов и могу говорить равнодушно, но не позволю порицать христиносов.
Опецковский. Отложим наблюдение за европейскою политикою и примемся за семейные дела. Я предварял вас, что привезу родственника моего, Тимофея Кондратьевича г-на Лопуцьковского, в женихи к любезнейшей дочери вашей. Вы его видели, что же скажете?
Шпак (все с неудовольствием). Разве можно по наружности судить о достоинстве? Я мало что его видел, но должен знать, кто он и что имеет?
Опецковский. Ну, полно же горячиться, слушайте меня внимательно. Он службою своею не может похвалиться чрез начальство, всегда его теснившее, но он в отставке губернский секретарь, в выборы идет,8 575 душ з одном селе; а каков он...
Шпак. Фамилия его... Лопуцьковский... Что-то... Не из новых ли?
Опецковский. Помилуйте меня, Кирило Петрович, какой вам лучше фамилии? Нет, эта фамилия у нас из первых: моя жена из этой фамилии. А о уме и прочих его способностях можете судить сами; вот он, как нарочно, к нам идет…
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Те же и Лопуцьковский.
Шпак. Как вам кажется наше местоположение, Тимофей Кондратьевич?
Лопуцьковский. Это прелесть! Когда я в 32-м году вояжировал из Чернигова в Воронеж, то, проезжая вашу деревню, любовался вашею природою и кое-что отметил в своем журнале.
Шпак. Вы ведете свой журнал?
Лопуцьковский. Ежедневно и со всею подробностью. Записываю, где был, что видел, слышал, с кем что говорил и даже мыслил.
Шпак. Это, должно быть, полезно?
Лопуцьковский. Прелесть, как полезно! Вообразите, что во время моего вояжа в Воронеж, на обратном пути в Чернигов, я, заглянув в мой журнал, наперед знал, где буду ночевать и что найду к ужину.
Шпак. Вы только к Воронежу изволили путешествовать?
Лопуцьковский. Нет, я прежде проехал не к Воронежу, а в самый Воронеж, на Дворянскую улицу, а потом уже выехал из Воронежа обратно в Чернигов. Туда я сделал 645 верст и в обратный путь столько же точно.
Шпак. Не по делам ли службы был ваш вояж?
Лопуцьковский. Никак нет-с, я налицо никогда не служил,9 а вояжировал я, чтобы любоваться природою... Я очень люблю природу, а особливо различную.
Шпак. В деревне занимаетесь хозяйством?
Лопуцьковский. Занимаюсь и устраиваю его по новой методе, слышанной мною от одного проезжего на пути, когда я вояжировал в Воронеж. Метода очень хороша, но я ее не понял и часто сбиваюсь.
Шпак. Как велик доход вы получаете?
Опецковский. О! Тимофей Кондратьевич имеет отлично устроенное хозяйство, так что, в рассуждении реставрации, применяя состояние нынешнее европейской политики, то я... когда-нибудь яснее вам объясню.
Лопуцьковский. Одобренный лестными отзывами почтенных соседей, я хочу упрочить свое состояние в собственный свой род и для того хочу последовать великому закону священной природы...
Шпак. Какое ж ваше намерение, если можно открыть?
Лопуцьковский. О, конечно, можно и даже должно. Намерение мое есть... то есть... последовать природе... которая сама живет...
Опецковский. Дозвольте мне войти в довольно затруднительное ваше положение и объяснить все дело. Когда в европейской политике, в рассуждении реставрации, замечена была шаткость, тогда в английском парламенте не помню какой-то лорд произнес сильную речь, в которой ясно доказывалось, что... что-то такое... не вспомню предмета речи...
Шпак. Скажите только, в каком номере эта речь напечатана и на какой странице, то я ее тотчас найду и прочту сам. Я охотнее читаю, нежели слушаю.
Лопуцьковский. Но, кажется, вы отстали от материи, к невыгоде моей.
Опецковский. Я совсем не отстал, а только сделал маленький приступ, как и должно в каждом политическом предмете, потому что, в рассуждении реставрации, не будет тогда политического равновесия.
Лопуцьковский. Я вас прошу обоих поспешить моим делом: вас пересказать, а вас выслушать и скорее согласиться на мое желание.
Опецковский. Кажется, я довольно объяснил.
Шпак. Как яснее не можно: я все понял.
Лопуцьковский. Следовательно, что же я услышу?
Шпак. С моей стороны, я не могу ничего решительного сказать. Каждый человек имеет свое правило; мое такое: все дела должно делать в последующем порядке; теперь я читаю газеты за весь прошедший год и ничем посторонним не занимаюсь; окончив их, я займусь вашим предложением.
Лопуцьковский. Мы, вояжеры, любим во всем спешить, дабы выиграть время, потому что на опыте известно,— время всего дороже, и потому я просил бы поспешить и в решении моей участи...
Шпак. Вот идет жена моя; мне нужно знать ее мнение.
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ
Те же, Фенна Степановна и Аграфена Семеновна.
Шпак. Время прекрасное! Вы очень хорошо вздумали, что вышли погулять в сад.
Аграфена Семеновна. У нас в Петербурге в это время обыкновенно прогуливаются... Но это не Летний сад!.. Ах, какая разница!.. (Отводя мужа, говорит ему тихо.) Я замучена, мой друг! Вообрази, что хозяйка меня и теперь так же называет, как до моей поездки в Петербург: Горпинка! Ах, какая малороссиянка!
Опецковский. Но... обращаясь к европейской политике, мы находим, что англичане — впрочем, народ коммерческий — в рассуждении реставрации, весьма часто даже и королей своих зовут полуименем.
Фенна Степановна (между тем говорившая тихо с своим мужем). Помилуйте меня, Кирило Петрович! Я вам не наудивляюсь! И хотя вы меня сейчас убейте, так я не возьму в толк, как можно человеку с вашим умом не обсудить, что замужеством дочери должно спешить? Разве хотите, чтобы мы век плакали? С чего вам вздумалось откладывать? Это бог знает что!
Шпак. Но я думал, что для приличия...
Фенна Степановна. Какие тут приличия, бог с вами! Одумайтесь или лучше никогда ни о чем не думайте; а то как станете обдумывать, так и испортите все дело. Это уже не впервое! Следуйте лучше своему благоразумию, да вспомните и себя: с первого вашего слова батюшка и по рукам ударил.
Шпак. Так хорошо же, я его сведу с Присинькою, пусть они объяснятся, как, помните, и мы с вами, маточка?
Фенна Степановна. Да, это недурно! Одним словом, действуйте по вашему рассудку.
Аграфена Семеновна. Кирило Петрович! у вас, кроме этого сада, нет ничего более для гулянья?
Фенна Степановна. Как нет? А помнишь, Горпинка, пасеку, где мы с тобой, еще как девками были, в бочечке качалися?
Аграфена Семеновна. Чрез столько лет, кажется, можно все забыть. У нас в Петербурге напротив: сколько мест, садов, островов, где можно прогуливаться!
(Продовження на наступній сторінці)